Читаем Людмила полностью

Но как ты узнал, что ты наг? Что это, тоска по неведению? По какой-то прежней правде... Совершив преступление, ты назвал его. Почему же некоторые поступки, еще не будучи совершенными, пугают нас? Или, действительно, запрет порождает грех? Однажды какой-то молодой «сексуальный революционер» высказал мне такую точку зрения. Но откуда же тогда берется запрет? Может быть, он тоже живет в нас? Но что же раньше и что позже? И, в принципе, это не так важно, но мне необходимо это выяснить, Людмила, потому что мне нужно знать, с чего началось это дело: точно ли с преступления или расследование предшествовало ему. И что было расследованием, а что преступлением. Но не стоит путать — речь идет о вполне конкретных преступлениях, о преступлениях с точки зрения закона. Это киднэппинг, убийство, промышленный шпионаж. Торговля наркотиками — вполне определенное преступление — играет не такую уж важную роль в этом весьма неопределенном деле. Ты знаешь это лучше меня, Людмила, потому что я вообще ничего не знаю. Вот именно. У меня только мой набор впечатлений, и на первых порах это было все, что мне нужно было иметь. Благодаря некоторому опыту, я по характеру и последовательности странных явлений обычно достаточно точно определял, чего стоит ожидать. Надо сказать, что до сих пор моя интуиция, если это можно назвать интуицией, не подводила меня, и предчувствие того или иного хода со стороны неизвестного мне преступника всякий раз абсолютно подтверждалось, но тем не менее он всегда заставал меня врасплох. Каждый раз предчувствие надвигающейся опасности суммировалось из многих отдельных подозрений, слишком неясных, чтобы вывести целое, но характер опасности, смысл действия можно было предположить. Я же говорю, все дело просто в странности, в необычности собственных ощущений, о которых даже не можешь сказать, откуда они, но чувствуешь: что-то упущено, что-то ускользнуло от твоего внимания, что-то случилось раньше, чем должно было случиться, а что-то не случилось вообще. Какие-то события поменялись местами, какие-то значением. И каждый раз появляется совершенно особое ощущение, и если оно появилось во второй и третий раз при новых обстоятельствах, тогда ищи сходство и разницу: из различия этих обстоятельств можно вывести закон. Но на этот раз, в болезни, целыми днями валяясь на диване, мучась головной болью, перемежающейся приступами тошноты, я был не в состоянии даже думать достаточно долго. И не думать я не мог: неотвязные, неразрешимые вопросы лезли мне в голову. Чтобы отвлечься, я раскрывал потрепанный томик Ницше и, вычитав там какой-нибудь из его эпатирующих парадоксов, много раз тупо повторял его. В моем состоянии больше всего меня устраивала краткость его сентенций.

Солнце стояло в зените. Оно в те дни все время стояло в зените. Только по вечерам, когда многослойный закат, спрессовываясь, уплотнялся над пульсирующим городским горизонтом, я вставал и, преодолевая головокружение, подходил к окну, чтобы посмотреть на черного на огненном фоне ангела, горестно воздевшего руки свободные от креста.

Иногда мне казалось, что подоплека преступления в чем-то другом — не в таких обычных вещах, как корысть, ненависть или страх, — что это борьба каких-то двух полярно-противоположных сил, борьба на уничтожение, непримиримая вражда, и что только что-то во мне самом или отсутствие чего-то, какое-то несовершенство моего сознания не дает мне разобраться в конфликте. Я мог определить некоторые частности: почерк преступника, причину того или иного его действия — тоже преступления, — мог предположить его следующий ход. Однако, благодаря все той же интуиции, я начинал понимать, что все эти преступления объединены отнюдь не последовательной связью — они не вытекают одно из другого, а являются частью одного преступления, обширного преступного плана. Киднэппинг, убийство, даже шпионаж, если это в самом деле шпионаж, служат чему-то другому, и теперь я подозревал, что преступник не убегает и не прячется от меня, а наступает на меня широким фронтом, что я его главный идеологический враг, что он ненавидит мой образ мыслей, мои убеждения, и его основная цель — уничтожить меня. Я, конечно, понимал абсурдность этой идеи, но, может быть, это ритуальный танец, пируэты особенно изощренного убийцы, который прежде чем нанести завершающий удар, хочет деморализовать меня, доказать мне, что я проиграл? Да, действительно, первый раунд закончился в его пользу, и свою болезнь я не мог рассматривать как передышку.