Читаем Людмила полностью

Но что касается расследования, то оно началось с серебряного стаканчика, именно с него, потому что до этого, а особенно после разговора с Виктором, я был в нерешительности, но после своей первой ставки я перестал раздумывать над этим вопросом: я уже был согласен стать следователем, стать прокурором, согласился принять участие в этой игре, то есть заранее согласился на преступление. И в тот день, когда мы нашли этот стаканчик, мы еще ничего не знали о проигравшемся здесь игроке. Мы в тот день только напились из него вина, позорно напились, до того, что потом еще два часа блевали в овраг, а об игроке нам стало известно уже потом, когда мы разыгрывали этот стаканчик здесь, на склоне невысокого холма над оврагом. Нам пришло это в голову как романтическое гриновское действо, как символическое действо, но оно еще ничего не символизировало для нас, во всяком случае ничего конкретного, мы просто как бы разыгрывали удачу. Но мы тогда забыли одну формулу, наш тост, ведь мы пили из него за наше безупречное будущее: оно тремя кубиками выпало из этого стаканчика как неслыханная удача. Кости? — даже в период борьбы с космополитизмом это не было проблемой в нашем тогда еще не таком знаменитом курортном городе. В то время, когда по мановению уже дряхлеющей руки наша страна стремительно дичала в горделивом отказе от западных обычаев и традиций, и даже привычка к черному кофе могла стать достаточным поводом для доноса, принадлежавшая городскому дворцу пионеров бетонная площадка для катания на роликах из-за своего космополитического названия «скетинг-ринг» была срочно обнесена проволочной сеткой и переделана в танцплощадку; крокетный инвентарь изломался и его перестали выдавать, а кегли пропали сами собой. Но кости... Нарды, ввиду их восточного происхождения, не подверглись репрессиям: во всех бесчисленных садах и парках нашего города толстые армяне-чувячники и пожилые усатые греки с огромными трубками, последние отпрыски гальтских негоциантских фамилий, с чуть заметным одобрением на высокомерных лицах следили за игрой пузатых бонвиванов, обмениваясь иногда неторопливыми репликами на незнакомом языке.

— Пэнджю — ек, — объявлял толстый мафиозо, с треском выбросив кости на лакированную клетчатую доску с бортиками по краю. — Это ставлю, это — ек.

— Сэшю — ду, — отвечал седоусый старец в малиновой феске. — Это — сэшю, это — ду.

Эта игра нас не интересовала, но полированные кубики как запчасти для этой игры продавались во всех сувенирных лавках и киосках вместе с детскими фресками и национальными костюмами окрестных горцев, выселенных отсюда еще до конца войны. Так что не было никакого труда в том, чтобы достать эти кубики для нашей игры, а вообще при желании мы могли бы просто сделать их сами.

Три кубика упали на гладкую проплешину в короткой жесткой траве. Можешь мне не верить, Людмила: я первый выбросил кости, и на трех черных эбеновых гранях мне выпали три шестерки. Нет, нельзя сказать, чтобы это было решающим фактором, но сумма придавала моему решению вид мистического предназначения. Вот отчего я иногда так выспренно выражаюсь, когда говорю о своей неведомой роли. Кстати, мне до сих пор не удалось определить ее. Иногда мне кажется, что это роль свидетеля... Но иногда я думаю, не тот ли выдуманный игрок приготовил мне западню.