Читаем Людмила полностью

По сути его заявления я ничего не мог возразить. Мог только заметить, что эта идея, как и всякая другая, не может существовать в чистоте. Концепция так называемого свободного общества все равно включает в себя необходимый минимум воли, но и обществу абсолютной власти не обойтись без разума во всем своем теле. Идеально было бы не позволить рядовому члену общества мыслить, но как это сделать? Остается лишь контролировать мышление человека: давать ему тот минимум информации, чтобы он мыслил только в заданном направлении. И даже здесь присутствует опасный элемент свободы, но пока с этим невозможно бороться.

— Как видите, — сказал доктор, — этот Кипила является совершенным примером мудрости и величия Вождя: едва оперившийся, грубый, необразованный, он все же поступил адекватно.

Да, он поступил адекватно, Людмила, и его тупость, грубость и серость, даже его подлость и абсолютная ненависть — все это было учтено и введено в программу. И я согласен с доктором: это действительно доказывает мудрость и величие Вождя.

Воля и разум. На этом необозримом пространстве скопились огромные запасы воли. А на уроках Конституции мы узнали, что здесь существуют две категории лишенных голоса лиц. И голос нашей учительницы затерялся где-то посреди этих необъятных пространств. И в этом была справедливость, Людмила: сила доктрины — в ее герметизме, и публичный ответ на вопрос был разглашением государственной тайны. Никто этого так не называл, и пункт знаменитой статьи был совершенно другой: тайна была так велика, что о ее существовании нельзя было даже догадываться. Думай в строго заданном направлении, не смей выводить концепцию, срывать маску, «которой прикрывается стыдливость божества».

Ницше... Из пионерских фильмов тех лет мы знали о нем только то, что он «мой бог». То есть «Ницше мой бог», — говорил какой-нибудь тупоумный эсэсовец, но мы обратили внимание на это имя только после того, как оно прозвучало в суде. Однако я не знаю, откуда узнал это имя Кипила. Возможно, он тоже запомнил его по какому-нибудь кинофильму, а вернее всего, это был все тот же его песий нюх на крамолу, а главное, ненависть и злопамятство. Вообще, по идее, он не должен был об этом узнать: ведь он не ходил на ее семинары по философии, во-первых, потому что они проводились для старшеклассников, а во-вторых, потому, что и будучи старшеклассником Кипила на них бы не ходил. Может быть, он просто подслушал разговор каких-нибудь двух членов кружка, и в этом разговоре мелькнуло имя философа, а дальше при посредстве кипилиного папаши было состряпано, высосано из пальца дело по примеру всех тогдашних дел, и, может быть, Ольга Петровна действительно имела неосторожность слишком пространно ответить на чей-нибудь вопрос о Ницше — так или иначе семнадцать ее учеников дали свидетельские показания против нее на этом процессе. Но юный пионер не был вызван свидетелем, и его имя не было прославлено на всю страну. Это было громкое дело в нашем городе, последнее дело тех незабываемых лет. И когда возбужденные гальтские граждане взахлеб делились друг с другом подробностями процесса так же, как их дети впечатлениями от фильма «Дорога на эшафот», когда они, не имея ни малейшего представления о предмете разбирательства, искренне ужасались опасности, которая, благодаря бдительности сексотов, миновала их дебильно невинных недорослей, было видно, что они испытывают подлинное наслаждение и для полного счастья им не хватает только оперной казни в духе «Хованщины». Позже они с таким же восторгом и ужасом говорили о злодеяниях судей и о самом времени, и мне показалось, что они снова были бы не прочь посмотреть этот спектакль, дополнив его еще одним актом, но и тогда они охотно принесли бы в жертву учительницу — искусство требует жертв.