Читаем Людмила полностью

Тем не менее мои отношения с этой блондинкой развивались успешно, и она была уже вполне готова рассказать мне все, что она знала о киднэппинге, и рассказала бы мне все, если б не та досадная помеха, но и этого не было бы — она сама виновата. Она шагу не могла ступить без какого-нибудь жеста, в чем, собственно, и проявилась ее истинно русская натура. Вот она и заявила мне, что не может сказать это мне одному, потому-де, что каждый из нас знает какую-то часть целого, на самом же деле ей просто хотелось все красиво обставить. А спектакль не состоялся. Чистая случайность, что там оказался этот журнал. Правда, я совершенно не представлял себе, как он мог там оказаться. Но может быть, она даже и рада была этой помехе. То есть, может быть, это и превратилось в спектакль? В таком случае спектакль погубил ее. Впрочем, я и тогда не видел для нее особенной необходимости именно в таком повороте, точнее, я даже был уверен, что это не она, потому что это просто шло ей во вред, срывало спланированную акцию. И вопрос: зачем ей понадобился Прокофьев? Нет, конечно же, она не предназначала ему роль пассивного зрителя. Она хотела свести нас вместе, как бы на очную ставку, рассчитывая не на то, что мы как-нибудь дополним друг друга, а на то, что мы опровергнем друг друга, хотела проверить кого-то из нас. Но кого? До тех пор я склонен был думать, что именно меня она принимает за кого-то другого: это ее замечание, что я менее всех заинтересован в раскрытии преступления... Я готов был допустить, что это так, но это означало бы, что здесь страдают мои интересы? Ведь я лично заинтересован в том, чтобы найти похищенную. Кроме того как юрист я заинтересован в соблюдении законности. Не буду ханжой — не всегда это так, — но здесь речь идет о моей работе, о моем вполне конкретном задании. Или она хотела сказать, что в этой игре для меня проигрыш превысит выигрыш? Опять же, что я могу проиграть? Она видела меня из окна. Но может быть, она видела меня не из того окна. Что я так застопорился именно на ее окне? Ведь это могло быть совершенно другое окно. Где же? Мало ли где. Но где же я был в то утро? Может быть, она видела, как я входил к кому-то из художников? Но из этого нельзя сделать никаких определенных выводов. Нет, по всей вероятности, она хотела проверить Прокофьева — ведь с ним у нее тоже были какие-то отношения. Или нас вместе? И если бы я не сообразил, в чем дело... К сожалению, слишком поздно. А тогда я сначала подумал, не Прокофьев ли так ловко вышел из положения, но откуда он мог знать, что она сделает это в нужное время.

А может быть, все наоборот? Может быть, ей казалось, что я не доверяю ей? Она забыла, что я юрист и для меня вопрос не стоит таким образом: я не должен верить или не верить — я должен быть объективным и беспристрастным. Но ей нужна была вера. Ей почему-то вообще очень хотелось, чтобы я во что-нибудь верил. Вечная история с этими христианами.

— Нет никакой веры! — крикнул я ей тогда (мы еще были на Вы). — Вы, девочка... Вы лжете и знаете, что это ложь.

— Но вы, — жалобно сказала она, — вы же сами хотите этой «лжи». Вы жаждете ее.

— Может быть, — сказал я, — но не для того, чтобы в нее поверить.

— Просто у вас нет правды, — участливо сказала она, — да?

Черт возьми, на этот вопрос очень трудно было ответить. Ведь правда это не какая-то данность. Ведь никто не может сказать о себе: я знаю правду, — или: я ее не знаю. «Истина, искание истины чего-нибудь да стоит...». Но не для того же, в конце концов, чтобы делать добро. А она, к сожалению, любила делать добро. Даже тому, кто об этом не просил. Даже тому, кто этого не желал. Даже мне и против моей воли. И все это из чистого ханжества — я уверен. Из желания выслужиться перед Богом. И ради своего ханжества, ради тщеславия, только ради него — даю голову на отсечение — она готова была пожертвовать всем: свободой, добрым именем, любовью, даже своей выдуманной Россией. Она готова была отдать все реальное и иллюзорное, отдать свое тело на поругание журналам, на поругание взглядам, на поругание первому проходимцу ради чьего-то спасения. Я помню ее птичий крик из глубины... Я приподнялся на локтях и заглянул ей в лицо. Сквозь сумрак оно проступило тенью на светлой подушке. Даже в темноте я увидел, как побледнели ее сжатые губы.

— Нет-нет, — сказала она, — я ничего не боюсь.

Да, она готова была пожертвовать всем. Она зарабатывала духовный капитал, и не хотела меня пустить в это дело, чтобы я не погиб, не причастившись Святых тайн. Ох, уж эта любовь к ближнему.