Значит, можно при желании излишнюю резкость этих оценок объяснить оскорблённым самолюбием графа Витте. А как же тогда понять Льва Толстого? Который заявил после неоднократных и абсолютно безуспешных попыток предостеречь сына своего старого друга:

— Я думаю про Столыпина: какая ограниченность! Он мог бы в истории сыграть важную роль, а вместо этого делает самое ужасное дело развращения народа.

Сколько гнева. Сколько беспощадного осуждения. Неужели это — Лев Толстой? Это с его-то проповедью «всеобщей любви». Как же объясняли такую беспощадность близкие Толстому люди? А вот как: не мог Лев Николаевич спокойно говорить о земле. Тут он не хотел довольствоваться рассуждениями о непротивлении злу, о самосовершенствовании и прочих благочестивых идеях — тут он хотел действовать. Вопрос, как он чувствовал, слишком назрел, касался судьбы многомиллионного русского народа, и надо было вмешаться в его разрешение.

Но когда перечитываешь письма Толстого, начинаешь понимать ещё одну причину его гнева. Вот что чрезвычайно возмущает Толстого: «величайшие глупости и несправедливости российского правительства» Столыпин оправдывает одним-единственным доводом: так делают в Европе.

Но этот же самый довод и является единственным аргументом, из-за которого Столыпин объявлен нынче великим преобразователем России. Оно и понятно.

Ведь без заграницы мы сегодня — никуда.

ВРЕМЯ ПОШЛО ВСПЯТЬ

В ОКТЯБРЕ 2002 года американский президент Джордж Буш подписал закон «О демократии в России». Очень содержательный документ. Он фактически подводит итог десятилетнего продвижения реформ в России. Вот некоторые из этих итогов:

«Благодаря осуществляемым под эгидой правительства США программам…, начиная с 1992 года, в России возникло 65 тысяч неправительственных организаций, тысячи независимых средств массовой информации и многочисленные политические партии».

А вот ещё одна цифра: американское правительство организовало визиты и поездки по Штатам примерно 40 тысяч граждан России.

Тут же в законе указано, что «Президент США уполномочен работать совместно с правительством Российской Федерации, Государственной Думой и представителями российской судебной системы с тем, чтобы помочь ввести в действие заново отредактированный Уголовный кодекс и другие правовые документы».

А далее идёт указание, что американское финансирование российских реформ будет продолжено «при сохранении за США соответствующих регулирующих и контролирующих функций».

В общем, не пожалели денег и сил. И отрегулировать помогли. И отредактировать. И через парламент провести. Сначала — Уголовный кодекс. А там и до других кодексов дошло. Шутка ли: тысяча газет, радиостанций и телевизионных каналов продолжают на американские деньги учить россиян, чтобы они правильно понимали демократию. О десятках тысяч неправительственных организаций и говорить не приходится.

Петру Столыпину такая поддержка даже присниться не могла.

А Лев Толстой? Ему разве могло присниться, что в жизнь новой России вернётся многое из того, чему он вынес свой нравственный приговор? Он был убеждён, что «всё это отжило и не может быть восстановлено». Оказалось, очень даже может быть восстановлено.

Толстой считал совершенно очевидным, что депутаты Государственной Думы — это «господа, которые слишком усердно заняты молотьбой пустой соломы, чтобы иметь досуг подумать о том, что действительно важно и нужно. Они слепые, а что хуже всего, — уверенные, что зрячие». Тут ни одного слова не убавить — как будто сказано о нынешнем, «карманном» российском парламенте, депутаты которого послушно приняли новый Лесной кодекс.

Лев Толстой считал, что цари со временем должны исчезнуть, как мамонты, которые могли жить только в допотопное время. И что невозможно управлять страной хуже, чем царское правительство. А в нынешней России умудрились как-то исподволь реанимировать самые одиозные атрибуты самодержавия. Снова на российском гербе утвердился двуглавый хищный орёл с короной. Опять появились департаменты, градоначальники, губернаторы, которые были для Льва Толстого символами тупости и бездушия громадного бюрократического аппарата. Очень тяжело приходилось в этом аппарате людям добросовестным и преданным отчеству. Широко известными в обществе стали слова знаменитого российского юриста Анатолия Кони, вынужденного признать, что само желание быть слугой страны, а не лакеем государя расценивается на высших этажах власти, как свидетельство неполноценности. И это — в лучшем случае. А в худшем — как проявление опасного бунтарства.

По иронии судьбы именно Анатолий Кони должен был стать министром юстиции в правительстве Петра Столыпина. Так в истории бывало не раз, — столкнувшись с большими трудностями, правители России готовы были допустить на верхние ступени власти людей исключительно честных и по-настоящему талантливых. Анатолий Кони решительно отказался от министерского портфеля. Чем вызвал недовольство и всевозможные толки.