– Вечно заигрывает, – сказала она, и Хансард уловил напряжение в ее голосе. – Спасибо, я справлюсь. До свидания, Николас.

– До свидания, Тина.

Небо уже совсем затянуло, где-то далеко рокотал гром. У дверей собора Хансард обернулся. Полоньи сидела одна и курила, глядя в никуда.

Он нагнал Рэйвена по пути через длинный неф; они молча пошли рядом. На улице шофер Рэйвена, поправив очки и кепку, распахнул дверцу.

– Вас куда-нибудь подбросить? – спросил Рэйвен.

– Нет… спасибо.

– Что ж, мне тоже нечего сказать. Я пришлю вам опись. Надо будет встретиться… и обсудить.

– Хм… Я бы… взял доску для «Дипломатии». Если никто другой не…

– Я сразу подумал, что она ваша.

В неподвижном воздухе раскатился гром.

Рэйвен сказал:

– Извините, Николас, но мне надо ехать домой и прореветься.

Он сел в машину, и она укатила. Хансард ослабил узел на галстуке, внезапно сдавившем шею, и пошел ловить такси, пока не начался дождь.

Двадцать девятого августа в Лондоне лило с рассвета. В Блумсбери, в квартире неподалеку от Британского музея, женщина в синем трикотажном платье сидела одна на стуле рядом со своей узкой кроватью. На кровати лежал номер «Тайм» с кратким некрологом д-ра Аллана Беренсона в разделе «События», документы из Центра командно-штабных игр министерства обороны, все с грифом «Секретно», и обоюдоострый кинжал из прозрачной эпоксидной смолы, почти не различимый на фоне цветного покрывала. Беренсон называл этот нож «церэушной вскрывалкой для конвертов». Нож лучше держал заточку, чем стальной, и был невидим для металлодетекторов.

– Такие подарки ты делаешь, – сказала она, когда он подарил ей этот кинжал.

Женщина захлопнула журнал, чтобы не видеть больше имя Аллана. На обложке была фотография американского сенатора; если верить заголовку, он «бросил вызов Вашингтону». У него была идиотская улыбка, какую американские политики всегда нацепляют на публике. Беренсон как-то рассказал ей историю про этого сенатора, официальный прием и средства производства.

В некрологе написали, что у д-ра Беренсона не осталось родственников.

Женщина сняла телефонную трубку и набрала номер. Тот, кто продиктовал ей этот номер, строго предупредил не записывать его. Она не записала, но по своим причинам.

Беренсон не знал, что ей известен этот номер. Он бы взял с нее слово никогда по этому номеру не звонить, как она пообещала не продолжать НОЧНОЙ ГАМБИТ. Даже одно обещание умершему нарушить больно.

После двух гудков на другом конце сняли трубку и произнесли имя. То было всего лишь слово, фигура в танце сокрытий и узнаваний.

– Это по поводу фамильного серебра, – объявила женщина. – Мне сказали, у вас могут быть два предмета, которых мне не хватает для коллекции. С клеймом Шеффилда, тысяча восемьсот двадцать первого года… Да, я подожду.

После паузы голос произнес несколько слов. Женщина ответила:

– Да, я хотела бы забрать их как можно скорее… Прекрасно… Ваш адрес?.. Нет, я запомню.

Она повесила трубку и сравнила кодовый адрес со списком явок. Хитроу. «Холидей инн». «Русские любят самые американские гостиницы», – сказал Беренсон тогда в Эдинбурге. Как всегда, в точку.

Она схватила журнал и бросила на пол, потом сползла со стула, встала на колени у кровати и зарыдала.

Часть вторая. У друзей

Но у друзей я обрету защиту[24].

Был август, самая душная пора невыносимого вашингтонского лета. Николас Хансард ослабил узел галстука и нес льняной пиджак перекинутым через «дипломат». Так было чуточку легче, да и в тени под деревьями на Джорджтаунской улице пекло немного меньше, однако за ветками небо по-прежнему было цвета скисшего молока, а солнце как будто заполняло его целиком.

Вдоль улицы высились узкие дома, кирпичные или каменные, с черными узорными решетками на окнах и перилами у входа. Почти на всех дверях блестели гравированные таблички с фамилиями врачей, юристов, консультантов. Попадались флаги на древках с орлом, полотнища обвисли в знойном воздухе. На крышах кондиционеры выкачивали влажность и жар из домов обратно в атмосферу.

На узкой проезжей части ярдах в двух от знака, запрещающего парковку в любое время суток, стоял черный «Мерседес» с дипломатическими номерами. Хансард почувствовал неудержимое желание его пнуть и даже занес ногу, но вовремя себя остановил и смущенно огляделся. Улица была пуста. Он улыбнулся окну в доме, перед которым стояла машина, на случай если какой-нибудь сотрудник спецслужбы его фотографирует. Затем сказал: «Наверное, из-за жары» на случай скрытого микрофона и пошел дальше.

Он знал, что дело не в жаре. Дело в покойном Аллане Стоволле Беренсоне.

Хансард поднялся по пяти гранитным ступеням к дубовой двери. Бронзовая табличка, начищенная до золотого блеска, гласила:

БЕЛАЯ ГРУППА ЛИМИТЕД

Контрактная исследовательская организация