Читаем Люди книги полностью

— Я снова задаю тебе вопрос: это Герцль?

Карие глаза наполнились слезами.

— Нет, — прошептала она. — Не Герцль. Ты его не знаешь.

Он невольно повторил то, что сказал своему брату несколько часов назад:

— Ты бы удивилась, услышав, кого я знаю.

Его воображение заполнилось картинами: покрытый прыщами пенис барона, желтый гной, сочащийся из влагалища девушки, гуммы, пожирающие выжившего из ума Миттла. Он задыхался, ему нужен был глоток свежего воздуха. И он вышел, хлопнув дверью.

Покинутая Хиршфельдтом Розалинда одевалась, готовясь пойти на концерт. В квартете Беренсдорфа очень симпатичная вторая скрипка. Накануне в частном салоне музыкант весь вечер не спускал с нее глаз. После выступления подловил ее и сказал, что на следующий день будет играть в зале Музыкального общества. Розалинда только что надушила виски и раздумывала, не прикрепить ли к лимонной шелковой блузке маленькую сапфировую брошь, когда служанка объявила, что пришел Хиршфельдт. Розалинда почувствовала легкое раздражение. Почему он не пришел в свое обычное время? Он ворвался к ней в будуар и выглядел очень странно — жакет, взволнованное лицо.

— Франц! Как странно! Неужели ты в таком виде вышел на улицу?

Он не ответил, нетерпеливо расстегнул жилет и швырнул его на кровать. Затем шагнул к ней, спустил бретельку с ее плеча, принялся целовать с жаром, которого не бывало вот уже несколько месяцев.

Розалинда подчинилась тому, что за этим последовало. Потом приподнялась на локте и уставилась на него.

— Может объяснишь, что происходит?

— Ничего особенного.

Она подождала несколько минут, но, когда он ничего больше не сказал, встала, подобрала лежавший на полу пеньюар и начала одеваться для концерта. Если поторопится, успеет к первому антракту.

— Ты уходишь? — голос его прозвучал обиженно.

— Да, если по-прежнему будешь лежать здесь с каменным лицом. Мне определенно нужно уйти.

Она не на шутку рассердилась.

— Франц, ты целый месяц никуда меня не водил, не дарил ничего, не рассмешил ни разу. Считаю, что мне пора в отпуск. Поеду на курорт в Баден.

— Розалинда, прошу тебя, не сейчас!

Он расстроился. Ведь это он должен решать, когда прекращать отношения, а не она.

Она взяла брошь. Сапфиры прекрасно смотрелись на лимонном шелке, подчеркивая ее живые яркие глаза. Она воткнула застежку в тонкую ткань.

— Тогда, дорогой, назови мне причину, по которой я должна остаться.

Сказав это, она встала, кинула взгляд через плечо и вышла из комнаты.

В сгущавшихся сумерках Флориен Миттл ухватился за тонкий ствол липы, чтобы устоять на ногах, когда из синагоги выкатилась толпа хасидов в меховых шапках и заполонила улицу. Они говорили друг с другом на идиш. Миттл не рискнул идти навстречу потоку: уж слишком слабым он себя чувствовал. Надо подождать, когда они разойдутся. Миттл вырос в буржуазном окружении, и обычно евреи уступали дорогу христианину, ждали, когда он пройдет. Вена была слишком либеральной. Евреям позволили забыть свое место. Да неужели им не будет конца? День был не субботний, стало быть, у них какой-то еврейский праздник, иначе с чего бы они явились сюда толпой и в странной одежде.

Возможно, это был праздник в честь книги, которую ему поручили переплести. Этого Миттл не знал да и не интересовался. Он был рад, что у него есть работа, пусть даже это и еврейская книга. Подумать только: ему дали еврейскую книгу, предназначенную для провинциального музея. А ведь когда-то ему вверяли жемчужины имперской коллекции, самые красивые псалтыри, прекрасные средневековые рукописи… Прошло несколько месяцев, прежде чем музей вообще что-то ему поручил, так что бесполезно грустить о прошлом. Он будет стараться. Миттл начал с переплетной доски, сделал бороздки для застежек. У книги должен был быть замечательный переплет, судя по застежкам. Они так красиво гравированы, словно предназначены для имперской коллекции. Четыреста лет прошло, выходит, и тогда какой-то еврей был богат. Сумел сколотить деньжат. Но почему же не он? Нужно довести переплет до этого стандарта. Произвести впечатление на директора музея. Доказать, что он чего-то стоит.

Получить новую работу. Ему нужна работа. Нужно заплатить за лечение доктору. Возможно, он наврал насчет цены. Еврею он бы такую бешеную сумму не назначил. Миттл готов был держать пари. Все они кровопийцы, разжирели на христианских страданиях.

Миттл шел по улице, обиженный, напуганный, страдающий от боли. Боялся момента, когда нужно будет повернуть на плац. Маленькая площадь казалась ему пустыней Сахарой. Трудно было через нее перейти. Он шел по краю площади, жался к стенам домов, к железным оградам, за которые цеплялся: боялся, что случайный порыв ветра опрокинет его. Наконец добрался до своего дома. Долго сражался с тяжелой дверью. В изнеможении приник к колонне у нижних ступеней. Отдышался, перед медленным подъемом собрал волю в кулак. Миттл боялся лестниц. Воображение рисовало ему собственный труп, скатившийся со ступеней. Пробитая голова, неестественно вывернутая сломанная нога. Он схватился за перила и подтянулся на руках, как альпинист.