Читаем Любовница полностью

Вглядываясь в лицо отца Людмилы, Бартенев поразился: "На 7 лет старше меня: 60 лет всего. А на вид — глубокий старик!"

"Старик" будто подслушал:

— Интересная вот штука память! Што те кино. Токо кино делают режиссёры, а тут — жизнь. И смотрит токо один человек.

Андрей Александрович оживился:

— А вы, Василий Алексеевич, вовсе не "страшный человек". Я бы сказал, любопытный. А не задумывались? Чем искреннее вспоминает человек своё прошлое, тем лучше начинает понимать и себя, и других людей. Справедливее оценивает свои и чужие поступки.

— Нет, не задумывался. Память-то, бывает, уведёт по такой забытой тропинке, што одно токо детство там, без поступков. А ежели человек и до старости — дитё?..

Отец Людмилы пожал плечами и пошёл в свою комнату спать. Когда дверь за ним затворилась, Людмила сказала:

— А он ведь и вправду ребёнок, хотя и стар. Мне жалко, что он не встретился больше с мамой.

— Да, по всей вероятности у него сложилась бы совершенно иная судьба.

— А мы с тобой тогда… не встретились бы. — Она неожиданно всхлипнула, подошла к Андрею и, обняв его шею руками, долго и нежно целовала. Потом они разделись и легли. После близости Андрей сразу уснул, а она не спала.

Отец тоже не спал. Было слышно, как он кряхтел у себя, ворочался, вздыхал, лёжа на старческой свалявшейся постели. Неухоженный, одинокий, о чём он мог думать, глядя в темноте на потолок? Один. Как в гробу… А может, он видит там, в своей памяти, друзей далёких и светлых лет? Или пепельное утро отгоревшей молодости?

Нет, скорее всего, он думает о смерти. О том, кто его похоронит. Или, кто будет рядом в последнюю, ещё живую, минуту.

Жалея отца, но ещё не любя его, Людмила попыталась представить себе, как он тут живёт один зимой. Глухие тёмные ночи, вьюги. Ветер швыряет горсти снега в стёкла окон. И никто нигде не помнит о нём, может, забыла даже сама судьба. Зима вгрызается ледяными зубами в землю, речки, леса. Везде всё замирает. Береговой морской припай, который видела только в кино про северные края, похож на огромные куски оплывшего стеарина.

А жизнь — не кино. Жизнь неповторима. Недаром в пословицах… 2 раза в одну и ту же воду не ступишь.

"Может, напрасно мы с Андрюшей не поженились? Сколько счастливых вечеров потеряли!.. Отец вон — жалеет, да поздно".

А утром отец объявил им, перед тем, как пойти куда-то из дома:

— Вот што хочу вам сказать. Зря вы — не живёте, а мучаетесь токо, я ведь вижу. Главное препятствие всегда — што? Негде жить. Негде работать. А он у тя — художник. Рисовать можно и тут: вон как шустро у него пошло!.. Продавать — можно в Архангельске. Жить — есть где. Вот и оставайтесь здесь. Сходитесь. Я же вижу, как вас тянет друг к дружке. Места всем хватит… Рыбкой — я вас сам обеспечу. — И ушёл.

Людмила так и загорелась:

— Андрюшенька! Я тоже ночью об этом думала. Это же счастье, счастье! Никто не будет мешать нам видеть друг друга. Заботиться, разговаривать…

Андрей согласился сразу, без всякого внутреннего сопротивления, и заговорил возбуждённо со страстью:

— Всё правильно он сказал. Мы, действительно, не можем друг без друга. Я — так извёлся уже от этой напряжённой, собачьей жизни. Ни разу вместе ни в отпуск, ни на улицу — ворованный сахар вприглядку! Даже своими творческими задумками некогда было поделиться. А ведь у тебя — природный вкус на живопись! Да и какая ты мне любовница? Жена ведь по сути. Же-на-а! А такую канитель развели…

Людмила стала планировать, как они будут здесь жить, как переедут в Архангельск, когда Андрея примут в союз художников. А он, почувствовав себя вдруг неважно, снова прилёг и думал, не слушая. Жалел тех влюблённых, которым повезло только на 3 недели: "Их же сотни тысяч, если собрать всех вместе, приехавших домой из Крыма, Гагр, Сочи! Тоскуют теперь и в Омске, и в Минске, в Херсоне и во Владивостоке. Разве же только одни мы виноваты в том, что в юности не хватало на всех красивых костюмов и украшений, денег на нормальную жизнь и человеческие отношения? Разве от нас пошла эта вселенская ложь во всём?"

Словно лошадь, выпряженная из телеги и отпущенная на луг, он расслабился и представил себе Сочи — яркие краски в городе и на море. Стремительные ресторанные и любовные ритмы. Сверчковые прибои по ночам, то замирающие, то достающие до мигающих от счастья звёзд. Жизнь на всю катушку, пусть уплотнённую в 24 дня, но зато сладкую, как малиновый сироп. Консервированную любовь, до которой дорываются раз в году десятки тысяч супругов, переставших любить, полупьяных от кратковременной свободы, полученной по профсоюзным курортным путёвкам. И вернулся к прежней мысли: "А потом их развезут в разные стороны поезда, и опять всё пойдет по горькому кругу, который называется "неудавшаяся жизнь". Надо будет вот разводиться. Слёзы, упрёки, помои… О, Господи, мы же сами виноваты в том, что живём, ощущая себя не людьми, а пленниками советской безжалостной власти!"

Сердце Андрея Александровича вдруг прошила острая, раскалённая боль. Он вскочил и, хватая ртом воздух, ища левой рукой стену, о которую можно было бы опереться, вскрикнул: