Читаем Любовница полностью

За день до своих "именинных дней" укрывались обычно хотя бы на час в дальнем кафе, где не могли встретить общих знакомых. Там и поздравляли друг друга, пили вино. И опять, как разведчики, заброшенные в чужой тыл, смотрели друг на друга, смотрели и всё понимали без слов. От этого молчаливого понимания были счастливы и в то же время несчастливы. Да и подарки приходилось потом скрывать или прятать, если это были любимые книги с "разоблачительными" надписями. Правда, дарственные надписи тоже были кодированными, но всё равно они могли вызвать своей загадочностью опасное подозрение, переходящее в унизительную слежку или что-нибудь похуже. Особенно для Людмилы, муж которой был безумно влюблён в неё.

Постепенно у них выработалось много условных сигналов на разные случаи жизни, и связь их оставалась втайне от окружающих целых 7 лет. 7 лет они были непрерывно счастливы и несчастливы, хотя считали себя мужем и женой в большей степени, нежели со своими законными супругами. Особенно несчастной была Людмила, которую муж постоянно хотел и донимал приставаниями. Она всегда вынуждена была притворяться то больной, то уставшей, чем ещё больше разжигала в нём то, что вызывало в ней отвращение.

Однажды она сама пожаловалась, что не может переносить ласк мужа. И не столько даже самой близости, сколько поцелуев. Спросила:

— Андрюшенька, а как тебе удается уходить от всего этого? Просто не представляю себе тебя — в моём положении… Ведь если мужчина не хочет, не любит, он же… не сможет! Значит, непрерывные оскорбления, что ли? Ссоры?..

— У моей жены есть любовник, — признался Андрей. — Я — не мешаю ей, и делаю вид, что стал импотентом. Она — не вникает в мою жизнь. Живём под одной крышей ради дочери. Так что мне легче, Котёночек. Меня она считает старым, выработавшим мужские ресурсы. — И повторил: — У Ларисы есть любовник.

— И кто же он? — вырвалось у Людмилы.

— Бывший её пациент. У него своя машина, он куда-то увозит её. Мне это неинтересно.

Людмила вздохнула:

— Мой… себе не заведё-от!..

— Почему?

— Любит меня одну. Да и у них там, в их "ящике", где он работает после института, одни мужики.

Андрей вдруг признался:

— А ты знаешь: я ведь ревную тебя к нему!

— Мамочки! Это же надо!.. Я ведь только тебя люблю, я — даже не любовница тебе, а скорее, любящая жена.

— Да, это так. И я это не только знаю, но и чувствую. Тем не менее, как представлю себе, что у тебя с ним близость, аж дурно делается!

— Ну, и глупо. Во-первых, это бывает редко — я стараюсь не допускать его к себе. А, во-вторых, я же ничего не испытываю с ним.

— А может, нам лучше всё же сойтись, а?

— Вот вырастут дети, тогда — согласна, — соврала Людмила, зная, что не решится на развод. "Да и зачем? — считала она. — Как мужа я Андрея знаю чаще в 10 раз, чем Николая. А жить вместе — сразу горе всем: детям, старикам. Восстанут все…"

Он уныло произнёс:

— Я буду старым тогда, и ты не то, чтобы идти за меня замуж, а возьмёшь и бросишь совсем.

Она даже не думала никогда о таком. Возмутилась:

— Мамочки! Это же надо: мне дышать без него нечем, а он — вон что придумал!.. — И бросилась к нему с поцелуями.

Понемногу отошёл, повеселел.

— Понимаешь, хочется вместе с тобой ездить в отпуск, ходить в кино, парки. Показывать тебе свои работы.

— Какие работы? — не поняла она.

— Я же художник всё-таки! Обещают принять в союз, обещают персональную выставку.

— Что же ты мне об этом ни разу не сказал даже! — обиделась она. — Ведь это же — самое важное в твоей жизни! Да и в моей, — добавила она, совсем расстроившись.

Он улыбнулся:

— Молчал — чтобы не сглазить. Хотел сделать сюрприз, да вот не получилось. — И смотрел на неё преданно, влюблёно.

— Запомнить, что ли, хочешь? — пошутила она, показывая, что простила обиду. Вот эта её фраза и обернулась для неё сюрпризом — радостным, настоящим. Он сказал:

— Хорошо, что у меня ёмкая память, и я могу работать по памяти. А то бы от тебя у меня и не осталось ничего! В кино и то редко вместе ходим. Где уж там позировать мне!..

— Неправда! Я часто засиживаюсь у тебя и после работы, когда мимо иду.

Целуя, ласково объявил:

— Так вот, слава Богу, я написал всё же тебя! Хочешь взглянуть?

— Мамочки! Ещё спрашивает!..

Он достал из нижнего ящика стола 2 скрученных в трубочку холста и, разворачивая их по очереди, показал ей. На одном был её портрет — поразительно похожий на неё, только очень уж красивый, с каким-то живым светом из глаз, внутренним благородством. А на другом холсте — она полулежала на его топчане обнажённой. Даже в зеркале никогда не видела себя столь женственной и фигуристой — хоть на выставку в Третьяковскую галерею неси!

— Ой, спасибо тебе, Андрюшенька! Неужели я и вправду такая для тебя?

— Такая и есть. Не только для меня. Я теперь это точно знаю, — твёрдо проговорил он. А она вдруг словно опомнилась:

— Но ты-то, ты-то сам — какой художничище! Во, чудо-то! Ну, прямо настоящий Крамской! — Она смотрела с искренним изумлением и восхищением.