Читаем Любовница полностью

Странно, он говорил горькие вещи, а ей было сладко и радостно на душе. И летело, летело счастливое время. Солнышко, вызолотив на западе холмы над горизонтом, давно перекочевало с моря на сушу и светило теперь в раскрытую дверь.

— У нас почти каждый, — говорил Андрей Александрович, — давно уже боится задать себе простой вопрос: счастлив ли он? Любит ли? А его? Представляете!.. Приучили себя к мысли — особенно женщины — что всё их счастье — только в детях. Своего — уже не нужно.

Людмила опустила голову.

Он заметил.

— Я вас обидел чем-нибудь?

— Нет-нет. Просто обидно, что у всех такая жизнь.

— Я принесу ещё бутылочку…

И принёс. Опять они пили хорошее вино, и было легко и светло на душе. И тогда, с надеждой посмотрев на Андрея Александровича, Людмила заметила:

— А может, жизнь всё-таки лучше, чем мы думаем, а? Так хорошо, красиво вокруг! Может, мы всё усложняем, и потому так страшно?

— Да, пожалуй, что и страшно, — задумчиво подтвердил он. — Посмотрите, как живут так называемые простые люди. Им и мудрствовать-то некогда. Работают. Часто в разные смены. Куча детишек. По-настоящему встречаются друг с другом только по субботам. Когда тут задумываться?

— Зато простые люди редко разводятся, — осторожно возразила она.

— Знаю. Детей жалко, ну и терпят. Работают — потому что надо жить и кормить семью. Живут вместе — потому, что общие дети и общая квартира. Негде будет даже ночевать, если уйти…

Она опять смотрела на него добрыми умными глазами, словно ждала утешения. Но он не мог утешить её:

— Порочна сама система, — договорил он с грустью. И допил из стакана вино. — Можно, я покурю?

— Да-да, пожалуйста. Ну, а если поменять систему? Что изменится?

— Люди станут обеспеченнее. Меньше будут торопиться жить и ошибаться. — Выпустив в сторонку дым, он добавил: — От хорошей жизни — люди ведь честнеют. Да и разборчивее становятся. Несчастливые браки, конечно, будут, но — реже.

— И тогда, по-вашему, эти несчастливые — смогут разводиться? Если с жильём будет без сложностей?

— Конечно, — согласился он.

— Мамочки! Да ведь дети же — любят своих родителей! Что мать, что отца. Не станете же вы этого отрицать?

— Не стану.

— А моральная сторона? Как же разводиться, если ребёнок начнёт тосковать по отцу? Я бы не смогла, например. Значит, для многих людей — всё равно ничего не изменится.

Андрей Александрович стал придумывать на ходу:

— Но при хорошей жизни люди уже не будут расходиться, как теперь — в ненависти друг к другу, по-скотски. Можно же остаться добрыми друзьями и приходить к своему ребёнку хоть каждый день! Или забирать ребёнка к себе по очереди.

Людмила насмешливо заулыбалась:

— А школа как? А начнут спрашивать дети: что это с нами, да как? Лопнет вся эта теория через месяц! У вас — есть дети?

— Девочка. 6-й годик.

— И у меня девочка. 3 годика. Вы — смогли бы свою оставить?

— Никогда! — вырвалось у Андрея Александровича. И на секунду не мог представить себе, что оставит не жену, а свою кроху Верочку, ласковую и бесценную.

— Вот за это вам — спасибо! — с облегчением в душе, почти восторженно, произнесла Людмила.

— Не понимаю…

— Мамочки мои, да чего тут понимать! Хороший человек не бросит своего ребёнка.

— А если разлюбит жену? — сбился Андрей Александрович и с менторского тона, и с куража, которым был охвачен.

— Не знаю… — Людмила успокоилась и, беззаботно пожав плечами, отпила глоток вина. Ей стало по-прежнему хорошо.

Он пробормотал:

— Французы — хитрее нас — умеют жить без разводов.

— Как это? — не поняла она.

— При утрате любви они не посвящают детей в свои распри. А просто заводят себе любовь на стороне. И живут так. Всё равно, мол, вечной любви не бывает.

— А как же ревность? Не бывает, что ли?

Он замолчал, думая о словах чеховского героя из "Дуэли": "Никто не знает правды…" В чём истина, не знал и он. Достал опять сигарету и, делая вид, что занят этим, долго её разминал, потом прикуривал. Людмила смотрела, щурилась, а потом тихо произнесла:

— То-то, Андрей Александрович. Никто, видно, не знает, как надо жить. Ни русские, ни французы. Живут, как получится. А нам с вами — и не нужно ничего этого.

Он опять промолчал. Но не расстроился. От милой собеседницы шли волшебные токи. Он не мог ошибиться — шли! И потому был счастлив возле неё, не хотел расставаться, хотя и не рассчитывал ни на что. Особенно после этого её — "и не нужно ничего". Просто от неё исходило тепло родственной души. А может быть, и временной увлечённости, смешанной с уважением и доброжелательностью. Точно не знал, не мог этого знать. Этого никто с уверенностью не может знать. И, наверное, это хорошо. Иначе исчезло бы волшебное чувство. Уверенность и волшебство — несовместимы.

— Пойдём, да? — спросила она.

— Ничего больше не хотите?

— Нет. Всё было очень хорошо. Спасибо вам! — произнесла она с чувством.