Читаем Любовница полностью

Осенью стало ясно, война нами проиграна, и все начали готовиться к эвакуации в Турцию на пароходах. Мы с Сашей уезжать из России не хотели, вернулись в Феодосию. А оттуда в Керчь. Ночью рыбаки нас переправили в безлюдное место на Таманском полуострове, и мы пешком, через станицы, пробирались к железной дороге. На Москву. Несколько раз в пути нас задерживали. Но, выяснив, что мы врачи, отпускали.

— И не спрашивали, как вы оказались так далеко от Москвы?

— Спрашивали, конечно, — отвечала мать. — Но мы сочинили себе историю. Будто находились в Крыму — после свадьбы. И там нас захватила война. Сначала, мол, немцы. Потом — белые. Работали, мол, в больнице N2 в городе Феодосии. Феодосию мы хорошо знали, всех местных врачей, и потому не завирались.

Обовшивели в дороге, отощали, пока добрались до Тулы. Дальше не решились ехать. От пассажиров уже знали, в Москве — страшный голод. Ну, а в Туле народу всё-таки поменьше, с продуктами — чуть полегче. Вот и решили: к моим…

Поднялись, помню, на второй этаж. Остановились перед родной дверью с табличкой: "докторъ В.В.Турчанинов". Нажимаю на кнопку, а электричества в городе нету — молчок. Принялась стучать. Слышу, кто-то прошлёпал к двери. Но не открывает. А только чуть-чуть — на ширину дверной цепочки. Вижу сквозь щель: слабый свет, бледное лицо мамы и её пристальные такие, с подрагивающей боязнью, глаза. Узнала, заохала…

А жить у моих родителей не пришлось. Опять — ни работы, ни пропитания. Саша съездил в Москву к своим. То же самое, и ещё хуже. Надо было куда-то ехать, где посытнее. Вот так мы и попали — сначала в Екатеринослав, один врач посоветовал. Сам он — был оттуда. А потом Саше предложили место уездного врача в Новомосковске, и мы перебрались туда. Но всё равно голод настиг нас и там. Выжили только потому, что больные делились с нами продуктами. Кто даст муки` за операцию, кто сала. Появились банды, жуткое воровство! Но как-то всё постепенно улеглось, и в 23-м году мы даже решились с Сашей на ребёнка. Мне уже шёл 27-й год, когда я забеременела. А ты родился — в 24-м, после смерти Ленина.

Родители Саши писали, что в Москве начались проверки. Выявляли белых офицеров, врачей, служивших у Врангеля. А мы уже знали, бывший начмед армии Врангеля генерал Лукашевич — был страшно обижен тем, что главнокомандующий уволил его из своей армии. Уволил-то справедливо, за хамство. Но Лукашевич был зол на врачей, которые писали на него жалобы Врангелю, ну, и мог подбросить красным списки врачей в отместку. Вернёшься в Москву, а тебя — хап! Шли повальные расстрелы как раз. Вот мы и — так как никаких жалоб не писали никогда и никому — решили остаться на месте, где нас никто не знал из местного начальства, а потому и не трогал.

Жили мы тихо, работали — на совесть. Ты учился. Думали, станешь и ты врачом. А ты, с самого детства, тянулся к рисованию. Ездил в областную изостудию, потом поступил в Суриковское училище в Москве. Но ни дедушки, ни бабушки там уже не было — померли. Мы показывали им тебя, когда ты ещё маленьким был, но редко. Боялись появляться в Москве. Поэтому я с тобой оставалась обычно в Туле, пока живы были мои родители. Вот их ты должен помнить.

— Я помню, но как-то смутно.

— Ты — больше с соседскими мальчиками проводил время. Да и останавливались-то мы всегда ненадолго: дней на 10, и назад.

— Это я помню. К поезду выходили всегда торговки с малосольными огурцами в вёдрах. Пахло укропом, чесноком. И ещё выносили молодую варёную картошку — прямо горячую. И тоже вкусно пахло. А когда ехали в поезде, за окнами тянулись деревни, перелески. Вдоль деревянных заборов буйно росла почему-то крапива. А люди стояли возле белых стволов берёз, смотрели на наш поезд и махали нам.

— У них была своя жизнь. А потом — ты уже ездил и приезжал домой сам, когда был студентом.

— Настоящим студентом я стал только после войны. А в 42-м — меня забрали на фронт прямо со 2-го курса.

— Да, да, — кивала мать. — И ты очень долго был холостым…

3

За городом, при выезде на разбитое шоссе, автобус сильно тряхнуло, и всех, кто стоял на ногах, плотно прижало друг к другу.

У самых глаз Андрея оказалось утомлённое женское лицо. Молодые, но уже мудрые серо-синие глаза смотрели почему-то с сочувствием и, казалось, проникали в душу. Отвыкший от человеческого внимания к себе, Андрей сразу почувствовал ещё и какие-то волны, идущие из глаз этой женщины. Такие волны в 44-м году исходили от медсестры Верочки в архангельском госпитале, куда он попал после двух лет пребывания на северном фронте. Но медсестра эта вскоре была переведена в другой госпиталь, на Кольский полуостров, где не хватало сестёр, и Андрей так и не понял тогда, что это были за волны. А как-то вычитал в одной из книг, что такие волны бывают лишь у родственных душ и встречаются довольно редко на жизненном пути. Кому повезёт, тот узнает, что такое любовь. Остальные — лишь думают, что любят, и знают, что такое любовь. На самом же деле принимают за любовь влечение полов.