Читаем Любовь анфас полностью

Умная, уверенная в себе, она легко поступила в университет. Играючи стала мисс красоты факультета. За ней потянулись толпы поклонников: мальчиков с первым набором бритвенных лезвий, подаренных мамами на 23 февраля; мальчиков, с азартом строивших свое тело в душных спортивных клубах, и тех, кто признавал за спорт только шахматы; мальчиков, выпрашивающих у преподавателей отличные оценки, и тех, кто демонстративно плевал на учебу. Мальчики были разные, но итог был один: все они получили отказ. Воздыхатели попереживали, но быстро смирились. Когда отказ получают все подряд, то не обидно. Может, она лесбиянка? Эта мысль всех устроила, реабилитировала их гордость, примирила с поражением. Отношения свелись к доброму приятельству, к бытовым контактам.

Дальнейшее было таким прогнозируемым, что даже неудобно говорить: Марина влюбилась. В преподавателя. Студенткам это свойственно. Но студентки влюбляются снизу вверх: их манит мир взрослых мужчин, на пороге которого они стоят. Марина же давно переступила этот порог. У нее не было мужчин, но она была частью взрослого мира по своим ощущениям, по образу мыслей. Она влюбилась на равных.

* * *

Преподаватель Артемий Гурин был мужчиной видным. Видным издалека. Потому что он, будучи профессором и деканом, находился всегда в отдалении и на возвышении: то со сцены выступал с приветственным словом, то с лекторского подиума сеял доброе и вечное.

Отчество у него, конечно, было. Но это знание он предпочитал оставлять для студенческой аудитории и отдела кадров. Там же хранилось печальное свидетельство того, что недавно праздновался полувековой юбилей. Спорт, генетика и манера одеваться сделали из него моложавого мужчину неопределенного возраста. Гурин не старел, прямо как Кощей Бессмертный. Именно так его называли те, кому он ставил низкие оценки. Остальные, а их было большинство, за глаза называли его просто по имени. Он это знал и втайне гордился. И если обстоятельства складывались так, что встреча со студентами происходила вне стен университета, то сам предлагал называть себя просто Артемий. Ему так было комфортнее. Словом, Артемий Гурин был демократичен в общении, консервативен в одежде и либерален в политических убеждениях. Полный комплект достоинств.

Грех не влюбиться, и не многие женщины брали на себя этот грех. Большинство дам, с кем он начинал регулярно общаться, рано или поздно понимали, что пропали. В зависимости от поэтичности натуры одни считали, что встретили Любовь с большой буквы, другие – что нашли любовь до гроба. Гурин умел встряхнуть их так, что вывернутые наизнанку дамы начинали писать стихи, рисовать картины, хотя прежде ничто не предвещало такого отчаянного броска в прекрасное. Кто-то ограничивался вышиванием крестиком, но обязательно алых маков. Кто-то выжигал по дереву, но непременно романтические пейзажи. Мужья хвалились успехами жен и носили на работу не банальные пирожки, а художественные произведения. В общем, всем было хорошо: Артемию, дамам, мужьям. Внакладе оказывалось только искусство, но оно и не такое терпело.

Женщин на пути Артемия Гурина было так много, что он достиг известного профессионализма в обращении с ними. Отточил мастерство до состояния «продвинутый пользователь». Главное в этом деле – определить типаж, остальное было делом техники.

По большому счету женщины делились у него на три типа, вроде трех категорий в системе общественного питания: простые столовые, диетические и рестораны. Аналогом столовых были просто «бабы» – теплые, мягкие, шумные, понятные, с большим диапазоном желаний, одновременно хотели всю себя отдать и всего его получить. Такую смесь жертвенности и захватничества Гурин не переносил. Это не значит, что он отказывался от них. Но здесь надо было держать ухо востро, чутко отслеживать ситуацию, вовремя нажать на стоп-кран в виде предложения остаться друзьями. Чтобы все прошло гладко, достаточно было, понизив голос до интимных ноток, тихо сказать: «Я думаю, что именно с тобой мы можем дружить долгие годы. Пока я тебе не надоем». Намек на ее исключительность работал безотказно, потому что все «бабы» в глубине души знали, что таких, как они, – косой коси. В каждом учреждении своя столовая.

Другой тип, более безопасный, но мало бодрящий, был представлен «соратницами», подобием диетической кухни. «Соратницы» видели в нем великого ученого, великого администратора или просто великого. Они служили самозабвенно, смотрели преданно, страховали надежно, ничего не прося взамен. Ну разве что чуточку любви великого человека. Отдавали ему годы, силы, красоту. Гурин подыгрывал им, жалуясь на усталость, на зависть коллег, на косность журнальных редакторов, на запаздывание отечественной науки, которую он без устали толкает вдогонку Западу. Он служил прогрессу, а «соратницы» служили ему, и это был долгоиграющий сценарий. Конечно, он понимал, что блефует, знал, что как ученый стоит меньше, чем шторы в его кабинете, но охотно играл роль кумира. Как говорится, по многочисленным заявкам.