Читаем Любовь полностью

Этот принцип зиждется, как уже было сказано, на допущении концепции эгоистичных генов. Как мы уже видели, это весьма упрощенное и небрежное утверждение. Нет ничего удивительного, что оно прежде всего импонирует ученым, склонным к смелым теориям и гипотезам. В 1993 году приблизительно то же самое писал в своей книге «The Fragile Male» («Хрупкий мужчина») эндокринолог Бен Гринстайн: «Главная биологическая задача мужчины — оплодотворение женщины. Его стремление впрыснуть женщине свои гены так сильно, что доминирует в его сознании над всеми другими устремлениями с момента полового созревания до самой смерти. Это стремление превосходит даже стремление убивать… Можно утверждать, что продукция и распространение спермы есть единственный смысл существования мужчины. Физическая сила мужчины и его желание убивать имеет тот же смысл — размножаться должны только самые сильные и самые лучшие особи мужского пола. Если мужчиналишается возможности распространять свои гены, то он подвергается стрессу, начинает болеть и может окончательно обессилеть или потерять контроль над собой» (26).

То, что Гринстайн пишет от имени науки, есть не что иное, как невольная карикатура на генную теорию Ричарда Доукинса и беспримерное преувеличение. Если Гринстайн прав, то каждый бездетный мужчина — кандидат в самоубийцы или потенциальный социальный психопат. Надо лишь призадуматься, не мыслят ли наши ближайшие родственники, как люди-мужчины Гринстайна. Даже у шимпанзе и бонобо самцы не запрограммированы исключительно на размножение; у них на уме множество и других дел. И если уж действительно единственный истинный вклад мужчины в дела рода человеческого состоит в как можно более частом впрыскивании спермы, то выходом для него стали бы регулярные походы в банк спермы, прямо по одной из песен Ханнеса Вадера: «Думаю, что стоит мне сделать хотя бы одну разумную вещь / например, начать носить сперму в банк / тогда я не умру, и всякое дитя, встреченное вами на улице / моя кровь, мой образ и бессмертное подобие».

С точки зрения Доукинса и Гринстайна, загадкой остается одно обстоятельство: почему находится так мало мужчин, готовых развить свой репродуктивный успех и стать донорами спермы. Роберт Трайверс дает весьма забавный ответ на этот вопрос. Он считает, что нежелание становиться донорами обусловлено тем, что в каменном веке не существовало банков спермы. Следовательно, желание жертвовать сперму не заложено в мужчинах от рождения. Странно, однако, что мужчины весьма охотно покупают в секс-шопах порнодиски, ибо в каменном веке едва ли были в ходу DVD-проигрыватели, а секс-шопов не было и в помине. Почему мужчинам нравится сексуальное возбуждающее белье, которого тоже не было в каменном веке? И в какой неандертальской пещере впервые возникла мужская слабость к нейлоновым колготкам?

Многих мужчин привела бы в ужас перспектива стать отцом бесчисленного множества детей, за которых он не сможет нести ответственность и которые, оторванные от родителя, будут обречены на жалкое существование. Едва ли у нормального человека может возникнуть такое желание. Существуют более важные вещи, чем безудержное распространение генов. Самым слабым аргументом в пользу соблюдения меры в отношении промискуитета является страх перед реакцией партнера. Уильям Оллмен признает одно-единственное возражение против массового производства детей мужчинами — обладателями лучших генов. Он считает, что причина заключается в том, что «в этом деле участвуют двое: на действия одного из партнеров влияют реакции другого партнера, который, возможно, имеет другие желания, обладает иными потребностями и ставит перед собой иные цели, и при определенных условиях реагирует не в духе “оптимальной передачи генов” на измены партнера» (27). Женатые мужчины не заводят детей с другими женщинами только потому, что либо этого не хотят их жены, либо они стеснены в материальных средствах, либо опасаются «мести конкурентов». Мысль о том, что у мужчины могут быть и другие мотивы, в голову Оллмена не приходит, ибо мужчины всегда хотят — все остальное в стройную теорию просто не укладывается.

Если мужчины всего мира хотят видеть в женщинах очень сходные половые свойства, как показано в результатах опроса Дэвида Басса, то, может быть, в таких рассуждениях и есть зерно истины. Группа ученых из канадского университета Саймона Фрейзера в начале 1990-х годов пришла, однако, к совершенно другим выводам. Ученые исследовали идеалы красоты в 62 культурах. Согласно их выводам, представленный эволюционными психологами идеал стройной женщины выглядит скорее исключением, чем правилом. В половине исследованных канадцами культур привлекательными, наоборот, считаются полные женщины. Третья часть опрошенных предпочитают статных женщин в теле, и только в 20 процентах случаев идеалом является стройная женщина, соответствующая западным стандартам.