Глава 14

Чувство реальности и чувство возможности

Почему любовь по-прежнему так важна для нас?

Мечта Спенсера

«Легко понять, что образование высших интеллектуальных способностей всегда шло рука об руку с социальным прогрессом, как причина и следствие» (124). Чем сложнее социальные связи культуры, тем умнее человек. И чем умнее человек, тем сложнее его культура. Когда экономист, журналист и философ Герберт Спенсер (1820–1903) писал эти строки, мир стоял на пороге революции. Чарльз Дарвин уже опубликовал книгу «О происхождении видов». То, что, как полагал Дарвин, он открыл в природе, Спенсер перенес на общество: принцип непрерывной безостановочной эволюции, естественного социального прогресса. От звезд, мхов и кротов до человека развитие шло к лучшим и наиболее совершенным формам — до возможно более совершенной гармонии.

Не должен ли человек познать лишь «начала», лежащие в основе этого космического развития, чтобы понять все — в том числе и все, присущее человеку? Мечта Спенсера — проанализировать человека целиком, от его биологии через психологию и социологию до его этических принципов — сегодня актуальна, как никогда ранее. Именно Спенсер — а отнюдь не Дарвин — отец социобиологии и эволюционной психологии. Мысль о том, чтобы найти общие принципы и строительный материал в биологическом подвале, на первом психологическом и втором социологическом этаже, а также под моральными стропилами, является сегодня плюсквамперфектом. От генов и гормонов до хитросплетений современного любовного томления, половых конфликтов и семейных проблем никак не удается проложить прямую и ясную дорогу. Надо обладать изрядной порцией бесхитростной и здоровой наивности и живостью воображения, чтобы пытаться свести к биологическим эволюционным принципам все знания, накопленные в бесчисленных сочинениях по психологии, социологии и философии.

Я с большим любопытством и рвением попытался возвести многоярусное здание из биологии, психологии и социологии — правда, исходя из допущения о том, что на каждом этаже я столкнусь с чем-то новым и своеобразным. Ясно, что верхние этажи не могут существовать без этажей нижних. Но на каждом следующем этаже возникают новые трудности и собственные закономерности. Наши гены подталкивают нас к размножению. Наше вожделение подталкивает нас к удовлетворению. Наши эмоции, в свою очередь, вынуждают нас к тому, чтобы трактовать их как влечение или влюбленность. Наше чувство влюбленности порождает мысли о любви. Наши мысли о любви запускают представления и пробуждают ожидания. Но из всего этого следует, что логика наших генов отличается от логики вожделения, логика вожделения — не то же самое, что логика чувств, а логика чувств не совпадает с логикой мыслей, а логика мыслей зачастую противоречит логике наших поступков.

Надо психологизировать человеческую эволюцию, чтобы фактически ее понять, а не только натурализовать психологию. «Там, где начинается психология, заканчивается монументальность», — писал в 1911 году двадцатишестилетний философ Георг Лукач в своем сочинении «душа и формы». Ибо «там, где начинается психология, нет больше деяний, и то, что требует оснований, то, что подлежит обоснованию, теряет всякую прочность и однозначность. Возможно, под развалинами можно найти какие-то остатки строения, но оползень оснований уносит и их» (125).

Лукач не думал об эволюционной психологии, когда писал эти слова, — ее тогда просто не было. Их предшественники — социал-дарвинисты — тоже не были его противниками. Лукача занимал вопрос о том, что вообще можно связно рассказать о человеке, зафиксировать письменно. Человек — нечто большее, чем сумма его поступков и дел. Внеземной наблюдатель, смотрящий на нашу повседневную жизнь через телескоп, вероятно, нашел бы нас весьма скучным биологическим видом. Мы спим, одеваемся, едим, ходим, сидим, читаем, говорим, снова раздеваемся, иногда занимаемся сексом и снова засыпаем. То, что заставляет нас все это делать, то, что делает нас тем, что мы есть, — это наши намерения, желания, пружины влечений, наши устремления, наши противоречия, наше двоедушие, наша непоследовательность, наши различия и наши бездны. Без всего этого, как можно предположить, невозможно понять ни нашу раннюю эволюцию, ни скоротечные, иррациональные, зависящие от мимолетного настроения, неустойчивые изменения нашего любовного и полового поведения, известные современному обществу.