Американский социолог Альберт Гиршман имел в виду именно это, когда поменял местами слова американской конституции: вместо «стремления к счастью» (pursuit of happiness) он написал «счастье стремления» {happiness of pursuit). Мы стремимся не к удовлетворению, а удовлетворяемся стремлением. Жан-Поль Сартр еще 70 лет назад сформулировал кредо: человек по необходимости вынужден постоянно заново себя изобретать, но при этом он даже отдаленно не догадывается о том насильственном потреблении, которое в один прекрасный день явится с очередным изобретением. Постоянный поиск важнее, чем обретение счастья — даже долговременного. Постоянно раздуваемая неудовлетворенность является неотъемлемой чертой современного капитализма, сытые граждане — плохие потребители. Ни один путь экономического развития не обходится без разжигания потребностей и неуемного стремления к новому. Не удовлетворенность или счастье гарантируют сегодня функционирование экономической системы и финансируемой ею системы социальной, а неудовлетворенность и беспокойство.

Идентичности возникают в результате копирования. Эта мудрость родилась не из опыта чудесного современного мира товаров. Так было всегда. Дети подражают таким людям, какими хотят стать сами. Взрослые поступают точно так же. Каждый человек копирует, и дело здесь не в самом факте копирования, а в том, что именно мы копируем. В обществе, которое стимулирует безудержную страсть к новым устремлениям, мы копируем не роли или мировоззрения; решающую роль могут сыграть крошечные стилевые особенности, подсмотренные нами, которым мы хотим подражать. Мы окружены предложениями, образами, наборами «все включено» или «эксклюзивами», готовыми жизненными сценариями и заранее сформулированными настроениями. Наш отказ может касаться только какого-то конкретного продукта. Даже панки могут покупать свои вещи в магазинах. Не желающий поддаваться общему психозу самостоятельный человек идет в дорогие магазины. Но между индивидуальной поездкой в Тибет и отдыхом на массовом пляже в Доминиканской республике нет принципиальной разницы.

Любовь в этом контексте не представляет собой исключения. Напротив, она стала самым излюбленным товаром. Потребление романтики создает миллионы рабочих мест и миллиарды счастливых покупателей во всем мире. Едва ли найдется шоколадка, на которой не было бы изображено сердечко. Нет ни одних духов с изображением отвратительного мускусного быка. Благоухать надо не мускусом, а соблазнительными ароматами. Запах, провоцирующий женщин, исходит не от мужчин, а от содержимого тюбиков и спреев. Интересно, о чем думает при этом наш первобытный мозг времен каменного века? Несомненно, что, как пишет израильский социолог Ева Иллоуз, «мучительные, непрерывно усиливающиеся противоречия в восприятии любви все больше перенимают культурные формы и язык рынка» (111).

Романтика для миллионов

Как же они выглядят — эти культурные формы и язык любовного рынка? Это кинематографический язык, если верить влиятельному американскому психологу Роберту Дж. Штернбергу из университета Тафта в Бостоне. Бывший президент Американской психологической ассоциации написал много сочинений о любви. В своей книге «Love is a Story»[5] (1998) он проанализировал, насколько точно отношения партнеров или супругов следуют выбранному ими киносценарию. Тот, кто не перестает удивляться тому, что супруги, живущие как кошка с собакой, остаются вместе до гробовой доски, а почти идеальные пары разводятся из-за каких-то мелочей, найдет ответ у Штернберга: все дело в том, что для отношений существуют разные сценарии. То, что представляет опасность для пары и прочности ее союза, определяется, как фильм и сыгранная в нем роль. Тот, кто превыше всего ставит гармонию, терпит фиаско, если нарушает законы жанра истории о гармоничной паре. Тотже, кто предпочитает авантюрную жизнь, полную неожиданных приключений, не терпит скучной рутины. Нежные романы или пиратская любовь — это выбираемые по собственному усмотрению фильмы, сценариям которых надо следовать под угрозой развода.

Штернберг различает 26 образцов фильмов о любви. В истории психологии любви эта идея продолжает традицию «любовных карт» Джона Мани. Как нацарапанные в детстве карты, показывающие, на ком или на чем я стою, так любовный фильм превращает эту карту в реальную историю — в историю с жестко расписанными ролями и так же твердо установленными ожиданиями и ожиданиями ожиданий.