Читаем Любовь полностью

— «Долина бабочек» — это венок сонетов, — сказал я, выходя на перрон, поскольку поезд уже стоял. — Это, видимо, самая сложная поэтическая форма. Первые строчки всех сонетов должны сложиться в последний сонет.

— Хадле много раз объяснял мне эту систему, — сказал Гейр, — но в моей голове она не удерживается.

— Итало Кальвино делает нечто похожее в «Если однажды зимней ночью путник», — сказал я. — Не так строго, конечно, но у него названия глав складываются в самостоятельный текст. Ты читал?

Двери открылись, мы зашли в вагон и сели друг напротив друга.

— Кальвино, Борхеса, Кортасара можешь оставить себе, — сказал Гейр. — Я не люблю фантазирования. И не люблю конструктов. Для меня в зачет идут только люди.

— А как же Кристенсен? — спросил я. — Более рационального конструирования текста еще поискать. Местами у нее буквально математический расчет.

— В том, что я слышал, ничего такого не заметил, — сказал Гейр, и я посмотрел за окно, потому что поезд поехал.

— Ты слушал голос, — сказал я. — Он перевешивает все цифры и все расчеты. И так же с Борхесом, во всяком случае, когда он на высоте.

— Без мазы.

— Не хочешь читать?

— Нет.

— Ну, дело хозяйское.

Мы помолчали, сдавшись безмолвию, в которое погрузились остальные пассажиры. Пустые взгляды, бездвижные тела, слабое качание пола и стен.

— Побывать на поэтическом вечере все равно что в больнице, — сказал он, когда поезд отошел от следующей станции. — Сплошные невротики.

— Но Кристенсен — нет?

— Нет. Я тебе про это и говорю. Она делает что-то другое.

— Вдруг те самые жесткие конструкции, которые тебе не нравятся, служат здесь противовесом? Объективатором?

— Возможно, — кивнул он. — Короче, если бы не она, то вечер был бы потрачен впустую.

— Еще этот с квартирой, — сказал я. — Рааттамаа, да?

Утром я позвонил по номеру, полученному от Рааттамаа. Никто не ответил. Я звонил весь этот день и следующий. Не отвечает. Не берет трубку. На третий день мы поехали на другое культурное мероприятие, где он ожидался, сели в баре напротив, после окончания он вышел, а тут мы, он опустил глаза, увидев меня, — к сожалению, уже поздно, квартира ушла. Гейр Гюлликсен договорился для меня о встрече с двумя редакторами «Нурстедтс», я с ними пообедал, и они дали мне список писателей, с которыми мне стоит познакомиться, — «не все самые известные, зато самые приятные» — и сказали, что я могу две недели пожить в гостевой квартире издательства. Я поблагодарил и перебрался туда, а уже когда я жил там, на связь вышел Юар Тиберг, большое стихотворение которого мы печатали в «Ваганте»: его знакомая из журнала «Урдфронт» уезжает на месяц, я могу пожить у нее.

Я регулярно звонил Тонье и рассказывал, как у меня дела, чем занимаюсь, она рассказывала мне, что происходит у нее. Вопросом, чем мы с ней на самом деле занимаемся, никто из нас не задавался.