Читаем Любовь полностью

Поехать к моей маме было со стороны Линды мужественным поступком, дружественным жестом, и все прошло хорошо, мы болтали по телефону по нескольку раз на дню, она рассказывала, что потрясена природой Западной Норвегии, вся эта зелень, синь и белизна, высокие горы и глубокие фьорды, людей почти нет, и слепящее день напролет солнце, она впадала от него в нирвану. Она позвонила из крошечного пансиона в Балестранне и описывала вид из окна, шум волн, которые она слышит, если высунуться в окно, и голос ее был заряжен будущим. О чем бы ни шла речь, говорила она о нас двоих, — так я это слышал. Красота вокруг тоже была связана с нами, с тем, что мы вместе, некоторым образом мы ею и были. Я рассказывал Линде, как отлично смотрятся комнаты теперь, когда я перекрасил стены из серого в белый. Я тоже был заряжен будущим. Предвкушал, как она вернется и увидит, что я сделал в квартире, предвкушал, как мы заживем здесь, в центре этого города, и радовался ребенку, которого мы решили завести. Мы закончили разговор, я пошел красить дальше, на следующий день было уже 17 Мая, и вечером приехали в гости Эспен с Эйриком. Они возвращались с литературоведческого семинара в Бископс-Арнё. Мы пошли пообедать, я познакомил их с Гейром, он легко нашел общий язык с Эйриком в том смысле, что они принялись непринужденно болтать обо всем подряд, но с Эспеном получилось не так хорошо. Гейр сказал какие-то тривиальности, Эспен прицепился к ним, Гейр взбеленился в ответ. Я, как всегда, пытался лавировать, подлаживаться то к Гейру, то к Эспену, но было поздно, и приязни, уважения и даже беседы между ними уже не возникло. А мне нравились они оба, чтобы не сказать все трое, но в моей жизни вечно так, между разными ее частями — толстые перегородки, и я веду себя настолько по-разному в каждой из частей, что чувствую себя разоблаченным, если они вдруг совмещаются или встречаются, и я уже не могу вести себя только так или только эдак, но вынужден смешивать манеры поведения, то есть вести себя странно либо помалкивать. Эспен мне нравился тем, что он такой Эспен, а Гейр тем, что он такой Гейр, и эта позиция, изначально хорошая, по крайней мере в моих глазах, все равно неизбежно начинала припахивать лицемерием.

Линда провела весь праздничный день с моей семьей, рассказала она мне на следующее утро по телефону: вместе с мамой они поехали в Дале, к маминой сестре Хьеллауг и ее мужу Магне, на их хутор высоко над деревней, и там праздновали по всем народным традициям. Линда брала интервью, из ее рассказа я понял, что все это для нее глубокая экзотика. Речи, бюнады[52], духовой оркестр, шествие детей. Утром они видели на опушке оленя, а потом — как во фьорде резвились морские свиньи. Мама сказала, что это хорошая примета, к счастью.

Морских свиней во фьорде увидишь не так часто, самому мне довелось всего пару раз, но первый из них — вблизи, с лодки; мы были с дедом в море, туман, полная тишина, и вдруг выплыли они, сперва звук, как будто парусная лодка пашет носом воду, а потом показались гладкие, блестящие, темные тела. Вверх-вниз, вверх-вниз плыли они. Дед сказал, как и мама, что они приносят удачу. Линда была в хорошем настроении, но без сил, сказала она, и так всю поездку, в машине на горном серпантине ее к тому же укачало, так что она легла пораньше. А предыдущий вечер она провела у бабушкиной младшей сестры, Алвдис, у них с мамой всего десять лет разницы, и ее мужа Анфинна, невысокого кряжистого дядьки с хорошим чувством юмора и большим обаянием, в которого Линда влюбилась, видимо не без взаимности, потому что он притащил реликвии времен своей китобойной молодости и долго делился воспоминаниями о тех днях, видимо разойдясь пуще обычного из-за микрофона, который Линда поставила между ними. Мы пекли блины на пингвиньих яйцах, рассказывал он с хохотом, и Линда тревожилась, удастся ли включить все это в передачу, Анфинн говорил на таком густом йолстерском диалекте, что шведам не понять.

Утром Эспен уехал, а Эйрик остался; пока он гулял в городе, я расставил книги и разобрал последние коробки, чтобы все было в полном ажуре к возвращению Линды, она приезжала на следующее утро. Вечером мы сходили поужинали в городе, вернулись и полночи пили беспошлинное спиртное из магазина в аэропорту. Я беспрерывно переписывался с Линдой в телефоне, у нее не было сил, ее тошнило, это ведь может означать только одно?! Чем дальше, тем более горячими словами любви мы обменивались, потом она написала: спокойной ночи, мой любимый принц, завтра, наверно, будет важный день.

Когда я около семи отправился спать, прозрачный спиртовой огонь горел во мне с такой силой, что я уже ничего не видел, вокруг тоже было одно мое проспиртованное нутро, такое со мной случалось, когда я упивался в хлам. Однако мне хватило остатка мозгов поставить будильник на девять. Я же должен был встретить Линду на вокзале.