Читаем Любимые книги полностью

Занимательная вещь – находить исторические совпадения. Они конечно же случайны, но могут иногда натолкнуть на интересные параллели. Бетховен родился в 1770 году. Ровно через сто лет родился Ленин. Бетховен задумал свою Девятую в 1817 году. Через сто лет был Великий Октябрь…

Маркс называл революции локомотивами истории. Вполне соглашаясь с этим сравнением, Ленин добавляет еще и свое определение: революция – это праздник угнетенных масс. Да Ильич и сам, всеми клеточками своего организма, всей своей душой, ощущал революцию как радость, как праздник. Он был прирожденным революционером, он жил, дышал ею, он не мыслил своей жизни вне революции, видя в ней

В дни революций Ильич испытывал особый душевный подъем, об этом мы уже говорили в предыдущей главе. И если в 1905 году была первая «болдинская осень» Ильича, то теперь, в семнадцатом, все повторялось на новом витке истории. Вновь был поставлен вопрос о пролетарской революции, но теперь уже, с учетом опыта 1905 года, надо было победить безусловно! Ильич услышал этот зов истории, и – началась битва за победу революции.

А в творчество Ильича пришла вторая «болдинская осень». Это сравнение постоянно преследует меня при чтении ленинских революционных томов. Посмотрите только на количество; написанное им за 1905 год занимает в Полном собрании сочинений четыре тома, за 1917 год – и то не за весь, а только с февраля по октябрь – тоже четыре тома. А по содержанию эти тома – самые страстные, самые вдохновенные: ведь музу Ильича, как мы помним, звали – РЕВОЛЮЦИЯ. Это была очень требовательная и ревнивая муза, она не терпела никакой половинчатости. Уж если любишь революцию – будь ей верен до конца. Если любишь революцию – обязан ненавидеть ее предателей.

Надо сказать, что в 1917 году мишень ленинских сарказмов переместилась, ибо иным стало классовое соотношение сил. Если в 1905 году главным врагом пролетариата был царизм, то в 1917 году им стала буржуазия. Если в 1905-м главными предателями революции были либеральные буржуа (помните «революционеров в белых перчатках»?), то в 1917-м ими стали меньшевики и эсеры. Все общество как бы на одну ступеньку сдвинулось влево. И подобно тому как в 1905-м либеральная буржуазия металась между царем и пролетариатом, так и теперь, в 1917-м, объявились новые перебежчики, меньшевики и эсеры, мечущиеся между буржуазией и пролетариатом.

В 1905 году Ленин, как мы помним, критиковал меньшевиков хоть и иронично, но сравнительно мягко, не считая их сознательными предателями революции. В 1917-м ситуация в корне изменилась: меньшевики, вкупе с эсерами, откровенно перешли на службу буржуазии. И тон ленинской критики тоже изменился: теперь уже Ленин боролся не за них, а против них. Яркие, выразительные краски, которыми Ленин рисовал меньшевиков и эсеров в 1917 году, помогали теперь дать четкие политические оценки поведению этих «рабов буржуазии» (т. 34, с. 67). Вы только посмотрите, как теперь говорил Ленин о бывших социал-демократах (!):

«Дурачки эсеровской и меньшевистской партий…» (т. 34, с. 63), «Меньшевики и эсеры петушком побежали за кадетами, как собака поползли на хозяйский свист, под угрозой хозяйского кнута» (т. 34, с. 84). Прямо-таки физически, до отвращения ненавидел Ильич предательство! «Эсеры и меньшевики окончательно скатились 4-го июля в помойную яму контрреволюционности…» (т. 34, с. 44), «Они униженно участвуют в демонстрации похорон убитых казаков, целуют таким образом руку контрреволюционерам» (т. 34, с. 46).

Вот уж поистине «то сердце не научится любить, которое устало ненавидеть»!

А любить Ильич умел действительно самозабвенно и самоотверженно. Помните, с каким хладнокровием, даже с шутками, говорит он о возможности своей собственной гибели: «меня ловят», «если меня укокошат»… Но все его спокойствие мгновенно улетучивалось, когда вставал вопрос об угрозе гибели революции: «Ждать нельзя. Революция гибнет» (т. 34, с. 247), «Не взять власти теперь… значит погубить революцию» (т. 34, с. 282), «…мы не вправе ждать, пока буржуазия задушит революцию» (т. 34, с. 404). Да, так может говорить только любовь!