Читаем Любимов полностью

Леонид Иванович целыми днями пропадал на хозяйственном фронте. Либо сам следил за тишиной в городе и в сумрачном одиночестве делал обходы по улицам, истощенный, с провалив-шимся взглядом, с опухшими сосудами, оплетавшими его чело синим жгутом молнии. У него завелась привычка появляться в публичных местах, окутав свою персону покровом неузнавае-мости. Под видом простого учетчика или колхозного бригадира, не внушавшего опасений, он заглядывал в пивные, где околачивался народ и выдавали по талонам дневную порцию водки. После печального эпизода с упившимся арестантом - ввели строгий лимит: 150 грамм на брата. Полностью упразднить эту моду - на такую затею даже Тихомиров не решался: попробуй отмени вино в России,- революция вспыхнет...

- Скажи-ка, братец, что ты думаешь о нашей внешней политике? - подсел Леонид Иванович к безногому инвалиду войны, который уже осушил свой законный стаканчик и прицеливался ко второму, добытому, видать, нелегально, по краденому талону.

- Чего о ней думать, добрый человек? Политика у нас прямая, справедливая. Миролюбивая, можно сказать, у нас политика... Будь здоров!

И, спровадив другой стаканчик, скроил вкусную рожу.

- Только винцо-то у нас, сам знаешь,- поддельное...

- Это почему же поддельное?! - изумился Леня столь откровенной наглости. Приняв двойную порцию, мерзавец раскраснелся, распарился, глаза у него тоже достаточно посоловели, язык заплетался - чего еще? Но, заплетаясь, настаивал, что винцо все равно поддельное, получаемое из обыкновенной воды - путем гипноза...

- Да откуда все это известно? Ведь ты же сейчас - пьян, ведь пьян ты, а? Ты же чувствуешь внутри физическое наслаждение?..

- Сейчас-то я чувствую,- отвечал инвалид, облизываясь,- но сам посуди: пьешь-пьешь эту фашистку, а голова с похмелья все равно не болит. Разве ж это винцо?

Калека всхлипнул. Непритворные, пьяные слезы градом покатились по промасленной гимнастерке. Напрасно Леонид Иванович пытался его ободрить:

- Ну чего ты, братец, плачешь? чего расстраиваешься?

- Да как же нам, брат, не плакать? - простонал герой войны и перешел на шепот: - Ведь царь-то у нас колдун... А царица - жидовка...

В тот же вечер между супругами произошло объяснение. Забежав перед сном поцеловать у жены ручку, Леня мимоходом затронул национальный вопрос:

- Ах, Симочкка, повремени со своими нежностями. Право же, в тебе есть что-то испанское...

- По матери и по паспорту я - русская,- пояснила Серафима Петровна со всегдашней готовностью.- А папа - наполовину грек, наполовину еврей.

- Еврей? Не может быть! Ведь ты же - Козлова!

- Моя девичья фамилия - Фишер. Козловой я стала недавно, после первого брака...

- Здрасьте! Ты была замужем? Отчего же я раньше не знал? Может быть, у тебя и дети были?

- Почему - были? У меня и теперь в Ленинграде, у родителей мужа, с которым я давно состою в разводе, воспитывается ребенок. Девочка... О, Леонид, не смотри так ужасно! Там сам никогда ни о чем не спрашивал. Я не утаивала, поверь...

Но Леня уже не верил. Иллюзии разлетелись, как шпильки, сорванные с туалетного столика заодно с салфеткой. Хрустнул флакон. Спальня наполнилась парами пролитых духов. И тогда, собирая хозяйство, женщина огрызнулась:

- Ты сам виноват... Супруг - называется... Много я от тебя видала за медовый месяц!

Из фарфоровой оболочки вдруг высунулась на митуту прежняя Серафима Петровна и, смерив Леонида Ивановича бойким, уничижительным взглядом, ретировалась. Ресницы поднялись и упали. Запылавшие ланиты погасли. Уста, готовые усмехнуться, свернулись бантиком.

- Прости, милый, прости. Я тебя безумно люблю. Я перед тобой безумно, трагически виновата,- проговорила она протяжным, немного сонным голосом.Мои чувства к тебе нельзя передать словами...

Хлопнув дверью, Леня оставил эту куклу одну разбираться в чувствах. У себя, на штабной половине, он сменил костюм и поспешно ополоснулся. Его преследовал въедливый запах нечистых женских духов.

С тех пор Серафима Петровна не могла пожаловаться, что муж не уделяет ей времени. Он часами расхаживал перед ее тахтою, как волк в клетке, а она, поджав ножки и наморщив лобик, старательно припоминала:

- Еще на моем горизонте вращался директор клуба. Твой тезка. Леонид Григорьевич. Очень оригинальный и образованный человек. С большим чувством юмора. Мы с ним увлекались Генделем. На прощанье он подарил мне книгу японской лирики с надписью "Ты не Серафима, а Хиросима - я все в тебе имел, я все в тебе потерял". Вот видишь: потерял. Потом за мною полгода ухаживал Тевосян. Армянин. Ревнивец. Ревнивее тебя. Моряк душой и телом. Встретив меня случайно под руку с Изей, он чуть не зарубил Изю тесаком. Изя - это не в счет. Почти подросток. Ярко выраженный семит. Хилое растение. Бледно-голубой цветок Новалиса. Но если б ты мог представить, до чего живучи эти хилые стебельки. Я даже не знаю, рассказывать ли о нем. Вдруг это опять как-то тебя заденет, хотя...