Читаем Любимец века полностью

Тем же летом приезжая девочка из Ярославля посадила на гагаринском поле деревцо и шпагатом привязала этикетку: «От пионерки Гончаровой Оли, в честь героизма первого космонавта». Под дождями надпись скоро слиняла, но столбик трактористы объезжали, оставляя огрех. Потом и дорогу к нему проторили. Это еще до того, как памятник здесь поставили.

После той тревожной ночи в маленьком домике на Байконуре, когда Николай Петрович Каманин долго прислушивался в соседней комнате сначала к вечерней болтовне Юрия и Германа, а потом — еще более напряженно — к тишине, наступившей за стеною; когда Королев среди ночи, не выдержав, заглянул в их спальню, постоял на пороге с книжкой в руках и на цыпочках отошел; в то самое утро на стартовой площадке Николай Петрович последним пожал Юрию руку у лифта к ракете и коротко сказал:

— До встречи в районе приземления через несколько часов.

Ракета ринулась вверх. «После сброса обтекателя, — записывает Каманин в своем дневнике, — Гагарин доложил: «Светло, вижу Землю, облака». Через тринадцать минут после старта мы уже знали: первый в мире полет человека по космической орбите начался».

Истекло всего двадцать минут с начала полета, а с байконурского аэродрома уже поднялся самолет АН-12 и взял курс в район посадки. О благополучном приземлении услышали в пути.

«…Аэродром в Куйбышеве. Открылась дверь самолета, и Юрий стал спускаться. Он был в зимнем летном шлеме и в голубом теплом комбинезоне. За девять часов, которые прошли с момента посадки в космический корабль до этой встречи на Куйбышевском аэродроме, я так много пережил за него, что он стал для меня вторым сыном. Мы крепко обнялись и расцеловались. Со всех сторон щелкали кино- и фотоаппараты, толпа все росла, была опасность большой давки; Юрий, хотя и улыбался, выглядел очень уставшим (мне показалось, что это усталость от полета, а не от встречи, как уверяли многие). Необходимо было прекратить объятия и восторги. Я попросил Юрия сесть в машину…»

Но еще раньше о порядке позаботился на правах хозяина генерал Стученко.

Его сопровождали местные власти: первый секретарь обкома Мурысев и председатель облисполкома Токарев.

Вид спускавшегося человека на мгновенье озадачил. Неосознанно для себя генерал ожидал встретить героя обликом посолиднее, пошире в плечах, поважнее лицом… А к нему сбегал по трапу в измятом голубом комбинезоне стройный юноша с немного растерянной улыбкой.

Генерал взял под козырек, поздравил с завершением полета и с присвоением нового воинского звания. Но официальные слова как-то сами собою потерялись; Гагарин и на генерала смотрел с тем же трогательным выражением блаженства и ошеломления. Мгновенно расчувствовавшийся генерал сгреб его в охапку.

И только затем он перешел в объятия Каманина и Титова. Гагарин так вспоминает свой первый разговор с Германом:

«— Доволен? — спросил он меня.

— Очень, — ответил я, — ты будешь так же доволен в следующий раз…»

Потом их всех увезли на дачу, где Гагарин мог передохнуть. Дача была трехэтажная, на высоком обрыве, с видом на противоположный берег, где леса за Волгой уходили уже так далеко, что казались синим морем… Юрий погулял по окрестностям и даже сыграл в биллиард.

За обедом все жадно его расспрашивали. Он отвечал охотно, но сбивчиво; воспоминания не устоялись еще и теснили друг друга. Землю он называл, как помнится Андрею Трофимовичу Стученко, по-чкаловски: «земным шариком»…

— А что, если послать самолет в Москву за твоей женой? Пусть она побудет здесь, а в Москву полетите вместе, — предложил генерал после обеда. Ему очень хотелось сделать что-нибудь особо приятное для Юрия; не по службе — по душе!

Гагарин на мгновенье задумался, потом покачал головой.

— Пожалуй, не стоит. Ведь Валентина сейчас кормит грудью ребенка. Устанет, разволнуется, может молоко пропасть.

Андрей Трофимович, подумав, согласился с ним:

— Это верно. Пусть попривыкнет к мысли, что все благополучно. Тогда и встреча у вас будет более легкой.

— А потом я дал команду, чтоб за сутки ему сшили майорскую форму, — сказал Стученко.

— Успели? — засомневалась я.

— Еще бы!

«Когда я помог Юрию Алексеевичу надеть парадный мундир, — вспоминает один из портных, которые вдохновенно, забыв о времени, сутки напролет не выходили из ателье, — он улыбнулся, взял лист бумаги и написал: «Благодарю за работу. Ю. Гагарин».

Нет, греха кичливости не водилось за нашим космическим первенцем! Он ценил всякий труд. Приземлившись, первым долгом спросил у трактористов: «А вы уже сеете?» На Смоленщине сев ведь начинался позднее…

Друзьям космонавтам Гагарин повторял: «Ребята, герой бессмертный и славный — это наш советский народ… А мы лишь его сыны с Золотыми Звездами на мундирах».

В прохладное облачное утро 14 апреля за Гагариным прилетел из Москвы специальный самолет. Километрах в пятидесяти от столицы его нагнал почетный эскорт из семи истребителей: два справа, два слева и три сзади.

Боковые МИГи шли так близко, что Юрий видел улыбающиеся лица летчиков и сам улыбался им в ответ. Он даже попросил радиста послать приветствие: «Друзьям истребителям горячий привет!»