Читаем Любимец полностью

Элиав, рассматривая куски разломанной хлебины, недовольно вздохнул. Аминадав упрекнул младшего брата в легкомыслии. Самма добавил, что тут не одно лишь легкомыслие, но и греховное любопытство.

— В чем же вы видите одно и другое?

— Ты захотел потешить себя необычным зрелищем, оттого и вызвался доставить посылку от отца. Горе Израиля для тебя развлечение — вот в чем грех. — Объяснили братья, лениво жуя.

— Не наблюдать только, но сразиться с НИМ, пришел я.

— Сразиться? Ты с НИМ? Каким же образом? — Удивились братья, и даже перестали есть.

Вокруг, на звук разговора, стали собираться любопытные. Люди на войне без дела всегда скучают и рады случаю развлечься.

— Да, сразиться! И я прошу вас братья дать мне оружие и панцирь.

— Ты обезумел, и не знаешь, что говоришь! — Сказали Элиав, Аминадав и Самма, уже не насмешливо, а раздраженно.

— Я выйду против НЕГО и убью ЕГО.

Братья молча переглянулись, пряча неприятные ухмылки в бородах. Старший из братьев Элиав сказал.

— Ладно, возьми тогда вон там мой щит, и меч рядом с ним тоже возьми.

— А там, видишь, лежит мой панцирь из медной чешуи, бери. — Сказал Аминадав.

— Можешь взять мое копье и поножи. — Последним из братьев сказал Самма.

— Шлем не забудь. Наплечники возьми, мои возьми. Смотри, какая перевязь для ножен! — Со смехом предлагали столпившиеся воины. Элиав, Аминадав и Самма хмурились, им казалось, что младший брат позорит их. Они хотели отделить себя от него, и смеялись над ним вместе с чужими.

Эхананан смущенно глядел на гору собранного оружия. По молодости лет никогда ему еще не приходилось облачаться для битвы по всем правилам. Братья и прочие помогли ему, находя много развлечения себе при виде его неловкости и неопытности.

На голоса явился Авенир, такой живой шум давно уже был редкостью в лагере Израиля. Военачальник едва узнал пастуха под воинским облачением, и спросил, для чего он затеял такое.

— Я хочу с НИМ сразиться, и должен сразиться.

Мудрый Авенир, воин опытнейший, спросил у него тогда.

— Зачем же тебе оружие, если ты хочешь выйти против НЕГО?

Эхананан уже привык немного к странным словам в царском шатре, не сбился с толку и ответил быстро.

— Говорят повсюду, что у НЕГО броня весом в пять тысяч сиклей меди, и щит в три тысячи сиклей, и копье тоже в тысячу сиклей, как же мне выйти против него безоружным?

Ответил пастуху Ионафан. Он вышел из царского шатра вслед Авениру и слышал весь разговор. Ответил с усталой и бескровной ухмылкой на брезгливых губах.

— Слух про то, что броня ЕГО весит пять тысяч сиклей, а щит в три тысячи и копье тяжелое, правильный. Но если рассудить слух этот на старый лад, ничего не поймешь. Уразумел?

Эхананан помотал головой, великоватый шлем съехал ему на лоб, отчего вид у воина сделался глуповатый. Все снова засмеялись. Ионафан переждал, пока смеялись, потом объяснил.

— Сикль это наша мера, а у необрезанных филистимлян мера другая — талант. Пять тысяч сиклей, и три тысячи и тысяча — это три ТАЛАНТА, коими ОН обладает. Но это не золото, не серебро и не медь. Он владеет словом, он владеет музыкой, он владеет даром предвиденья. И каждый талант велик. У нас нет слов, чтобы их объяснить, и тогда, мы их как бы взвесили. Отсюда и пошли рассказы, про его баснословное вооружение. Ты понял меня пастух, ты понял, что тебе нельзя выйти против такого человека? Тебя ждет позор, и это будет новый позор Израиля.

По мере того как Ионафан говорил, Элиав, Аминадав и Самма снимали с младшего брата воинские доспехи. И вот он снова, в чем пришел. Крепкий, загорелый, грязный, и непреклонный.

— Но с нами Бог Живой!

Царский сын нахмурился. Он хотел сказать: почему же ни в чем не сказывается, то, что Бог с нами?! Он хотел сказать это, но вовремя сообразил, что ему не к лицу такие речи. Негоже наследнику сомневаться в предназначенном наследстве. Негоже спрашивать, где же он? про Бога, Бог пребывает всегда. Ионафан отвернулся и пошел к царскому шатру. Это выглядело так, будто он разочаровался в пастухе, не желает более тратить на него слов. И все, кто стоял рядом, именно так и подумали. Эхананан же, наоборот, почувствовал, что он победил в этот момент царского сына.

— Теперь же и пойду к НЕМУ и убью ЕГО. — Твердо сказал он.

В ответ он услышал даже не презрительный смех, а оскорбительные возгласы. Этот пастух–выскочка очень злил бывалых воинов. Эта злость не испугала Эхананана и не смутила. Она успокоила его. Он посмотрел исподлобья на тех, кто стоял вокруг него плотным кольцом. Рты отверсты, руки воздеты. Были слышны крики, но не было слышно слов. Нельзя было понять, они проклинают его, или приветствуют. Не одно ли это и то же, подумал он, и удивился, что так подумал. А потом сразу же пошел на человеческую стену. И стена расступилась, не переставая при этом кричать. Толпа некоторое время следовала за Эханананом, редея и вытягиваясь клином вниз по склону холма. Наконец клин этот остановился, от острия отделилась одна капля и покатилась далее. Голый по пояс юноша с пастушеской палкой в руке.