Красивые, видишь ли, глаза, а я больше не могу сдерживаться, плачу и прошу его: не говори так! Неужто не понимаешь, что со мною творится, не видишь, что из этих красивых глаз текут слезы по щекам, возможно, еще более красивым? Не говори, потому что я здесь на поминках, то есть на поминальном шествии! Передвижение поминальным шагом в физическом пространстве, ты ведь физик, может, и поймешь.

А про себя думаю: говори с ним. Пусть он тебе об этом своем Солнце расскажет, по крайней мере не будет этой гнетущей тишины, ведь в интеллектуальной плоскости мы должны понимать друг друга. Но в голосе у него что-то такое, от чего те же самые умные мысли, что в мейлах (от паренька) были блистательными, стали теперь не пойми что. Навожу его тем не менее на разговор об университетских дотациях, об исследовательских фантах… Как будто с дядюшкой, с одним из моих бесчисленных университетских дядюшек разговариваю. В итоге во все это вплетается опереточный элемент, которого я так старался избежать: он притормаживает коляску, останавливается и говорит «Люблю тебя», в этом парке, у какой-то маньеристской скульптуры какого-то рококового хрена, у фонтана с фавном. Я должен соблюдать правила игры и не знаю, то ли это из «Шпанской мушки»,[45] то ли из «Королевы чардаша»,[46] но отвечаю: «Останемся лучше друзьями»…

Останемся лучше друзьями, виконт, карета подана, и гром любви не разобьет уж сердце, но мы можем остаться добрыми друзьями, как предлагали те, из Познани, дружба, близость, прочие ценности пусть воцарятся меж нами, словом, — сваливай с моей кровати и о красивых глазах мне не говори!

Когда я вернулся домой и взглянул на стены, увешанные распечатанными мейлами от «паренька в очках», и начал их читать, паренек тот на мгновение в этих мейлах ожил, икнул в предсмертном вздохе, пошевелился, дернулся и сдох навеки. А я на диван, лицом в подушки и в рев великий, реву, точно стадо. Заболел я, лихорадка трепала, как в романах, — тело и природа, все соединилось, чтобы подчеркнуть переживания, а мама бедняжка говорит: «вижу, не очень-то удачная у тебя получилась встреча»…

Кожаный из Познани

А, думаю, пошли они все… ухожу. Ухожу к себе на одеяло, в шестидесятые-семидесятые годы, к термосу, к томатному супчику, который принесла мне в банке из столовки «Сполэм» Пенсионерка № 2. Вместе с ними ухожу. Мы, с заставы, мы, суки рваные с обочины III Речи Посполитой, как чирей на ее жопе. Короче: юбку к плечу и лечу. Лечу писать. Но тут ко мне подходит (этого еще не хватало) тот самый, весь в татуировке, в кольцах, лысый, член в сережках, висюльках, а на бицепсе кожаный браслет в заклепках. Такой заломал бы меня да опустил как нечего делать! Однако ж он ко мне с такими словами:

— Мне известно, что ты польский писатель… И на Западе бываешь. Хи-хи-хи, разбираемся в этих делах, михалвит-ковски-точка-фриарт-точка-пэ-эл, скажешь нет? Нас не проведешь. Любишь фотографироваться в черных кожанках и в Берлин ездить (у него Берлин, видать, с распутством ассоциировался). Я это вот к чему. Мы — сплоченная группа людей, желающих заниматься безопасным сексом в четко определенном стиле. Если тебя заинтересует… Мы — настоящие мужчины, все мы — хорошие знакомые, дружим не первый день, уважаем друг друга (!). На случай, если примешь приглашение приехать ко мне в Познань, микрорайон «Лех», знай, что все полностью оборудовано, гинекологические кресла, черные латексные перчатки, есть гель для смазки, есть поперс, кожаные и резиновые маски, противогазы есть. Кнуты, ошейники, кольца, острые пики… — призывно зашептал Кожаный, — горелки… Мы не извращенцы, у нас сплошь адвокаты, художники, вот и ты подходишь как нельзя лучше…

И в таком духе сорок пять минут подряд. Ни закурить, ни пива выпить, лучшее солнце теряю. В конце я согласилась: да, да, когда-нибудь охотно заеду, но пока что мне надо на одеяло, там у меня две… вернее, двое сторожат мои тряпки, может, потом как-нибудь заеду к вам…

Михал, если не ошибаюсь

Я упрямая, старая, неспортивная, злая, извращенная тетка и для всех ваших дискуссий закрыта, как мясной магазин при коммунистах после шести вечера! А зовут меня Алексис! — бормочу сама себе, кустам, потому что с апломбом у меня всегда было плоховато, и я никогда не могла никому ничего такого сказать прямо в лицо, лишь глупо улыбаюсь и поддакиваю. Из-за чего потом возникают такие, например, проблемы.

Моя сестра говорит мне:

— Не отвечай на это объявление! А то придет молодящийся старик в берете набекрень, в куртке, с розой в руке в качестве опознавательного знака, придет и скажет: «Михал, если не ошибаюсь…» И отведет тебя, МИХАЛ, к своему «трабанту», представится Амвросием.