Исходя из этих соображений, Гизелла решительно положила записку на видное место на столике в холле пентхауса и, покинув номер, отправилась на Северное побережье к Мауре.

Единственное, что ей не давало покоя, — невозможность с кем-либо обсудить новый опыт и новые переживания. От бабушки она привыкла слушать только мудрые советы и наставления. А сокровенным могла поделиться только с сестренкой Лолли. Но Леола была далеко, а тема — слишком щекотливая, чтобы обсуждать ее по телефону.

Она даже испытывала некоторый гнев оттого, что первый же ее серьезный роман оказался таким негладким. Его даже романом нельзя было назвать. А если она расскажет обо всем бабушке, то та даже вольна будет счесть поведение внучки аморальным. У самой Гизеллы не было твердого мнения, как к этой истории с заморским принцем следует относиться.

Гизелла злилась в первую очередь на саму себя, поскольку сердиться на бьющую энергией стихию, каковой ей виделся Роман Магнати, было бесполезно. Этой стихии можно было только противостоять, что она и делала, без всякой надежды направить развитие событий по приемлемому для самой себя руслу. То, что Роман живет в полном согласии со своими холостяцкими представлениями, у Гизеллы не было никаких сомнений. Навязать что-либо такому человеку не представлялось возможным. Тем более что у Гизеллы и не возникало такого желания, поскольку в мечтах она лелеяла идею абсолютной обоюдности порывов. Но и запретить себе любить этого повесу она тоже не могла.

Именно любить — теперь Гизелла знала точно, что испытывает к Роману это священное чувство. И без него она бы не позволила себе уйти так далеко.

С того момента, как Гизелла осознала, что не просто влюблена, а любит, как никого никогда не любила, она заболела по-настоящему. Ее разрывали на части два противоречивых желания. Первым из них была потребность совершить поступок, хотя бы попытаться что-то изменить, дать знать любимому, что она испытывает, а все прочее оставить на его усмотрение, но пусть он четко осознает, в каком состоянии она пребывает по его вине. Но одновременно она внушала себе, что эта любовная тоска — не более чем блажь. Что мнимой взаимностью ей хочется оправдать собственное беспутство, что раз уж так вышло и она обрела новый опыт именно с ним, то следует взять себя в руки и хладнокровно пережить это расставание, сделать верные выводы и не позволять себе впредь увлекаться так сильно. Ей крайне недоставало сестры.

Леола планировала приехать только через полгода. Сестра всецело посвящала себя работе, как еще недавно сама Гизелла. Поэтому, думая о Лолли, угадывая в ней еще недавнюю себя, с полным комплектом необоснованных девичьих иллюзий и совершенным отсутствием представлений о реальном положении дел, Гизелла вообразила, что однажды, так же внезапно, ее обожаемая Лолли столкнется в свете с тем же Романом и так же стремительно, как и она, доверится чувствам. Как это будет ужасно, если он поступит с ней сходным образом. Следовало что-то предпринять.

Поздно вечером раздался телефонный звонок.

Гизелла знала, кто звонит. Дрожащей рукой она достала телефон и проговорила в трубку:

— Да?

— Почему? — тотчас раздался гневный вопрос Романа Магнати.

— Почему что? — переспросила Гизелла, следя за тем, чтобы ее голос не дрожал.

— Почему нам не следует больше встречаться?

— Потому что для меня началась новая жизнь, трудная, но настоящая, и усложнять ее себе еще сильнее я не собираюсь. Я не знаю, для чего судьбе нужно было свести нас снова. Наверное, для того, чтобы я больше не колебалась. Бесперспективные отношения изнуряют меня. А я хочу жить полноценной жизнью, хочу уважать себя. Поэтому, прощай, Роман. Наши отношения были превосходны. Но все в прошлом!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Понятно, — холодно проговорил Роман. — Спасибо за честность. Желаю тебе счастья и всяческих успехов. Однако ты кое-что забыла в номере отеля. Я вышлю с курьером, — сказал он, и связь прервалась.

Гизелла опустилась в кресло и впервые позволила себе заплакать в голос, даже не зная, о чем больше всего жалеет. О том ли, что не сумела уберечь «Парируа»? О том ли, что окончательно оттолкнула мужчину, который попытался возобновить отношения? Или же о том, что поступила правильно? Но чувствовала она только полную безысходность.

— Горький-горький опыт, — сказала она самой себе. — Ты не можешь, не должна, не имеешь права любить человека, который не любит тебя!

Однако тут Гизелла задумалась, что он имел в виду, говоря, будто она в его номере что-то забыла. Она точно знала, что не забыла ничего… Ну, разве что браслет. Хотя его Гизелла и не считала своим. Она по-прежнему не желала от него никаких подарков. Что может дать ей это жалкое подобие внимания, если настоящей чуткости нет?

— Как же это не похоже на все, что я себе насочиняла! — вновь поделилась она впечатлениями с самой собой, утирая слезы и успокаиваясь.

Она даже почувствовала в себе силы побороть эту тоску.