Читаем Лицом к лицу полностью

- Нет, вряд ли. Розенберг в эти месяцы был совершенно потерянным человеком... Фюрер порекомендовал ему сосредоточиться на работе в главном органе партии - "Фолькишер Беобахтер".

- А Борман?

- Что - Борман?! - Глаза-льдинки словно бы отталкивают меня; эк они пронзительны, экие они живчики, диву только можно даваться! И еще одно примечательно: и Скорцени, и многие другие нацисты машинально повторяют имя "Борман", когда ты впервые произносишь его.

- Нет, ничего, я интересуюсь всеми деталями, относящимися к этому комплексу... У вас нет информации о причастности Бормана к проблеме культурных ценностей?

- Он не был к этому причастен.

- Убеждены?

- Абсолютно.

- Мы говорим о последнем периоде нацизма, о весне сорок пятого.

- Верно.

- А если бы речь шла о сорок втором или сорок третьем годе?

Вольф улыбнулся:

- В сорок третьем году речь не могла идти о сепаратном мире мой дорогой господин Семенов... Американцы умеют считать лучше, чем мы с вами: они высадились в Европу, зная цену каждой картине в галереях Италии и рейха...

- А им были известны расценки на те произведения, которые складировались под охраной СС в тайных горных "депо" Баварии, Саксонии и Австрии...

Оп, г л а з а!

- Это выдумки! Вы чьей информацией пользуетесь?

- Штаб-квартиры фюрера, Гиммлера, Розенберга.

- Не боитесь пропагандистских подделок западных союзников?

- Что-то вы очень западных союзников не любите.

- Они предали меня, выдав трибуналу, который принудил боевого генерала провести двадцать лет в тюрьме...

- СС, - добавил я.

- Да, но "зеленого СС". Я был далек от некоторых чрезмерных строгостей, допускавшихся порою "черными СС", гестапо и СД.

- "Чрезмерные строгости"? Как это понять?

- Это надо понять так, что мы защищали идею национал-социализма и были вынуждены нашими же противниками заботиться об их жизнях: разгневанный народ был готов уничтожить всех левых и евреев. Заключив их в лагеря, мы спасли им жизнь.

Он сказал это серьезно, с полной убежденностью в том, что эти заученные еще в тридцатых годах слова - истина в последней инстанции.

- Правда ли, что ваш шеф Гиммлер объявил Франконию будущим "государством СС", где бы царствовали традиции старины и дух возвышенной о т д е л ь н о с т и?

- Да, это так. Центр - Франкония, но с выходом к Марселю: море необходимо солдатам.

- Вы бывали с Гиммлером во Франконии?

- Да.

- Какие бы памятные места Франконии вы порекомендовали мне посмотреть?

- На какой предмет?

- Я же объяснил: меня интересуют вопросы культуры.

Вольф снова чуть улыбнулся.

- Вопросами культуры интересуются политики. Фюрер, например, уделял огромное внимание вопросам традиции искусства, проблеме крови и почвы, поскольку лишь эти два факта делают искусство истинно национальным, разве нет?!

- Вы, конечно, бывали в замке Кольмберг?

Глаза! Они совсем как ледышки, крохотные-крохотные.

- Это где-то в районе Нюрнберга?

- Совершенно верно, под Ансбахом...

- Бывал, конечно бывал...

- В музее у посла Фореджа?

- Имен я не помню, прошло столько лет...

- А господин Унбехавен? Такого не помните?

Г л а з а!

- Нет, не знаю...

- Вам, конечно, известно, что в замке Кольмберг люди рейхсминистра Розенберга устроили тайный склад культурных ценностей, вывезенных из Советского Союза?

- Да что вы говорите?! Никогда бы не мог подумать - такой благопристойный замок, столь традиционный, истинно национальный...

Генерал явно подтрунивал надо мною.

- Вам бы выгоднее помочь мне своей памятью, генерал.

- Вот как? В чем же выгода?

- Сенсация. За это платят: бывший национал-социалист разоружился, решил помочь справедливости...

- Вы обладаете чувством юмора.

- Иначе трудно жить.

- В вашем пассаже было две неточности. Я не б ы в ш и й - это во-первых, и я не разоружился - это во-вторых.

- Время упущено. Оно - не за вас.

- Ничего. Встанут новые борцы. Встанут.

...Все время нашей беседы за моей спиною стояли два итальянских мальчика-официанта: широко расставив ноги, скрестив руки на груди, - ни дать ни взять личная охрана обергруппенфюрера СС, который все последние месяцы войны "трудился" в Милане, удерживая север Италии под германским владычеством; связи такого рода - долгие связи, непрерываемые, сказал бы я (мафия и фашизм, читатель помнит?).

Мне поначалу казалось, встреча со старым нацистом страшна лишь постольку, поскольку он, как бацилла, заражает неподготовленных, неграмотных, незначительную часть малоинтеллигентной молодежи. Я недоумевал - в чем притягательность националистского бреда, в чем его манящая сила? Неужели в конце двадцатого века, стремительного века человеческой общности (радио, изучение языков, гастроли театров, обмен выставками живописи), национализм может казаться спасением и от экономических хвороб и политических стрессов? Оказывается, увы, может...

"Мы как нация заслужили право жить лучше всех других" - это один из ведущих тезисов "старых борцов".

А - почему? Кто дач право какой-то одной нации на исключительность? Всякого рода исключительность - шаг к такому неравенству, выход из которого кровав и фатален.