Эту самую пломбу те же самые сотрудники порвали, когда меньше чем через неделю я снова принесла ноутбук в ремонт. С той же самой проблемой. С той разницей, что ремонт получился более долгим: я успела погулять по зоопарку и увидеть жирафа. А кроме того купила сумку из кожзаменителя под ноутбук: шестое чувство подсказывало, что возить мне его еще не перевозить.

— А почему пломба повреждена? — торжествующе спросили фирмачи, когда шестое чувство реализовалось, экран стал белым без возможности добыть информацию на дискету, а я снова объявилась в офисе возле зоопарка.

— Вы же сами в прошлый раз и повредили! — ответила я со всей возможной злобностью.

Прочитав по моему лицу, что денег за ремонт стребовать не удастся, труженики подержанного фронта вздохнули и попросили оставить машинку на неделю. Поскольку тогда уже моя повседневная работа снова переместилась за большой компьютер (страх перед исчезновением текста на экране возобладал над болью в спине), это известие не вызвало скорби. Неделя так неделя. Главное, чтобы все как следует заработало.

На обратном пути в опустевшую сумку я загрузила два пакета кефира и пачку макарон.

По истечении недели сотрудники фирмы вынесли мне ноутбук как именинный торт:

— Матрицу заменили! Теперь, считайте, новый.

Если в этом и содержался упрек, я предпочла его проигнорировать. Мне очень хотелось надеяться, что теперь-то я наконец получу средство для работы. Каким-то кривым образом у меня с ним связывалась успешность литнегритянской работы вообще… Иногда подвержена я суевериям, что поделать! Из суеверия же я не пошла обратно к метро «Краснопресненская» прежним путем, а, чтобы сломать дурную закономерность, протопала до самого Садового кольца и села на троллейбус «Б» — по счастью полупустой, и даже нашлось место у окна. И, погрузившись в затягивающий ритм, из-за которого я так люблю поездки на наземном транспорте, отмечая, что за время ремонтов ноутбука листья успели пожелтеть, я вдруг осознала, что сентябрь уже перевалил за середину, а я не испытываю осенней тоски, казавшейся неизбежной, как для кого-то другого сезонная аллергия.

Неужели? Я привыкла, что в начале каждой осени с меня сдирают кожу и по обнажившимся нервным окончаниям хлещут дожди и ветра. Началось это в школьные годы, когда конец августа уже грозил ограничением возможности читать что хочется, запахами школьной столовой и туалетов с открытыми кабинками, тупостями одоклассников и придирками учительниц. В студенчестве это чуть-чуть угасло, сметаемое ежеосенней радостью встречи с одногруппниками, зато возобновилось, когда я стала уже не учиться, а учить. А вот сейчас тоски нет. Ее нет! Есть совершенно конкретные волнения, связанные с ноутбуком, с тем, успею ли я в срок и качественно закончить заказной роман — но это ведь совсем не то.

Значит, теперь я делаю то, что важно? Именно этим мне и надо заниматься в жизни? Но ведь это теневой неуважаемый труд… Неважно, главное, что я пишу! Пишу то, что напечатают, и мне за это заплатят! Это ли не благодать?

А ноутбук с замененной матрицей в самом деле прекратил чудить и принялся отменно выполнять свои обязанности. Постепенно он оброс развлекательными текстами и маловесными логическими играми, на нем появилась заставка — картина малоизвестного итальянского сюрреалиста, где на фоне кишащей странными существами ночи фигура в белом балахоне и с капюшоном, скрывающим лицо, склоняется над шахматной доской. Кто это: литературный негр ли, скрывающий согласно контракту собственное лицо, обдумывает, все ли концы сходятся в синопсисе? Или незримый автор, для которого все остальные авторы в мире — не более чем шахматные фигуры? Во всяком случае, я ощущала связь этой картины со своей жизнью. И если бы периоды биографии имели свои аватары, я не сомневалась бы, что именно её надо взять для того времени, когда я была Двудомским. Ну, пусть одной десятой частью Двудомского или сколько там негров на него работало одновременно со мной — какая разница?

Глава 6

Привет, дедлайн!

И вот настал миг, которого я боялась: я натолкнулась на серьезное сюжетное затруднение, с которым не могла справиться. Происшествия на западе Украины оставались изолированы от событий в Москве, пока не известных Пронюшкину и его друзьям. Между этими линиями должна была существовать какая-то связка, позволившая Пронюшкину выйти на эту группу преступников, однако Двудомский как обычно поленился прописать ее в синопсисе.

Обращаться к редактору, как подсказывал опыт, было бесполезно. Требовалось придумать связку самостоятельно. Я взяла лист бумаги и от руки — думать лучше от руки — написала: «1) убийство»… И этот пункт остался единственным. Требовалось убить кого-нибудь, связанного с художниками — подделывателями картин. Имелась и кандидатура — мутный тип, бывший учитель рисования. Но это означало очень сильное вмешательство в синопсис: коллекционер исчезал как-то незаметно, но его смерть там не значилась…