Читаем Лита полностью

— Да, но я помню его наизусть, с первого мгновения. Я сказала правду… Я всегда буду говорить только правду. Но давай считать, что я его потеряла: я так хотела увидеть тебя. Обнять.

Ее руки соскользнули мне на пояс.

— Может, войдем в квартиру?!

— А можно?

— Не переигрывай, Лита. Ты не актриса.

Хотя…

— Я думала, ты рассердишься, когда увидишь, что я приехала. Что сказал врач, у тебя что-нибудь не так?

Я включил свет. Мне нравился ее символический язык, состоящий из эвфемизмов.

— Сказал, чтобы я привел ту, которая меня «наградила».

Она осеклась.

— Вколол два укола и сказал прийти завтра.

— Но у тебя ничего не болит?

Я усмехнулся:

— Душа. Знаешь, есть такая. Между двумя сосками расположена.

— Можно я ее поцелую и приласкаю?

— Ты уже меня поласкала. Спасибо, поэтому мне нужно ходить в венерологический диспансер. Чтобы вылечиться от твоих ласк.

Она вскинулась:

— Мне сегодня начали новый курс лечения и дали…

— Я рад за тебя. Какие у нас милые разговоры. Возвышенные, чувственные, почти шекспировские.

Она сникла, но через минуту опять встрепенулась:

— Ты голодный, я привезла тебе поесть?

— Мне совсем не до еды сегодня. Может, ты сможешь подсказать причину?

Большая слеза медленно выкатывается из ее глаза. И катится вниз.

Несмотря на ее ласковые уговоры, на все ее уговоры, мы спим под разными простынями. Она к тому же в халате, безропотно подчиняясь.

Утром я спешу в туалет и минуту спустя зову ее.

— Ты хотела знать — пожалуйста!

После мочеиспускания тонкие длинные нити тянутся из канала, не разрываясь, плавно опускаясь на воду. Как лески, но тоньше и прозрачней. Нити…

Она сначала не понимает. Потом опускается на колени.

Берет рукой и прижимает его к щеке. Совсем не брезгует. И трется об него щекой.

— Он хороший, он очень хороший…

Я беру туалетную бумагу и пытаюсь оборвать, отрубить нити. Я начинаю невольно возбуждаться и отвожу ее руку из-под него.

Как ласково она держала меня. Я поражаюсь сверху красоте ее обнаженных плеч из-под спавшего халата. Она уже целует мои колени.

На Котельнической набережной всегда пустынно. Как крепость с выступами стоит громадный дом.

Я проскальзываю, не коснувшись венерологической двери. Адам внимательно слушает мой рассказ о нитях и говорит:

— Хорошо, что я вколол тебе два укола. Очень вовремя, надеюсь, запарализовал его гнойное величество гонококк. Так как потом часто бывают воспаления — урологические.

Я удивленно смотрю на него. Маленький, как Наполеон, Адам командует мне:

— Снимай штаны!

Я еще более удивленно смотрю на него, но слушаюсь. Он делает мне укол, который болью отдается по всему телу.

Почему тот факт, что Адам — знакомый, смягчает ощущение оскорбления, что я — сын врача, должен лечиться в венерологическом диспансере, я не понимаю.

В пятницу, во второй половине дня, он объявляет, что я здоров. Взяв мазок из канала и проверив под микроскопом. Анализ мочи будет через три дня.

Никаких чувств у меня это не вызывает. Я не чувствовал, что я больной, я чувствовал себя униженным. Запачканным, нечистым и не целым. Каким-то гниющим, все равно заразным. Для своего тела, мозга, души.

Через центр я иду пешком. Предуик-эндная суета, все убегают с работы раньше; да и не работает никто…

— Привет, — говорит она. Вика достаточно хороша собой, чтобы работать продавщицей.

— Привет, — говорю я.

— Все для тебя сделала. — Она округляет большие глаза. И улыбается. — Подожди пять минут, я закончу и вынесу.

Я очень удивлен и ласково смотрю на нее. Она:

— У тебя синие глаза с голубым отливом.

— И что это значит?

— Мой любимый цвет. Мне очень нравится.

Я киваю автоматически и отхожу от прилавка, чтобы не задерживать очередь.

Я встречаю ее в длинном мраморном предбаннике (или холле). Елисеев, кажется, был купец. Купцы знали, как жить! Сейчас так не живут. Сейчас все принадлежит народу. Как жаль: хочется, чтобы хоть что-то принадлежало личности. Индивидууму. (А все принадлежит клике демагогов, цитирующих лозунги сифилитика Ленина. Интересно, кто его лечил тогда? Адама еще не было. Как и пенициллина…)

Вика одета достаточно модно и производит впечатление.

— Вика, тебе никто не говорил, что ты похожа на дочь известной киноактрисы?

— Говорили, часто, особенно после того, как вышел ее нашумевший фильм «Любовь». Только она выше. Как-то заходила со своим любимым — седоватым сценаристом, то ли писателем, он закупал ящики — на дачу.

— Сколько ему лет?

— Она ему в дочки годится, но смотрит на него обожающими глазами. А у него такие мешки от запоя, что…

Она запнулась. Мы вышли на Горького, в толкающуюся толпу.

— Поздравляю с окончанием рабочей недели!

— Было бы с чем!

Она протягивает мне фирменный пакет. Еще и пакет!

— Вот твой волшебный напиток. Надеюсь, пригласишь на рюмку?

Она смеется моему растерянному лицу.

— Не бойся, я пошутила.

Я объясняю, что это в подарок — за услугу. Умалчивая, кому и за какую услугу.

— Спасибо большое-пребольшое. Сколько я тебе должен?

— Поцелуй. У тебя все равно нет таких безумных денег. Мне директор дал из своей брони.

— И все-таки сколько я должен?

— Поцелуй.

Я взял ее руку и благодарно поцеловал.