Читаем Лита полностью

— В среду. Я всю неделю готовилась, переписывала. Тебе нужны конспекты?

— Пока не знаю. Я собирался заниматься сегодня и завтра.

— Я тебе мешаю…

— Зачет во вторник, но я не знаю даже вопросов.

— Давай я позвоню сейчас девочкам, и они продиктуют по телефону.

— Пей чай, он остынет. Остывший чай очень невкусный.

Она взяла чашку, но не отпила.

— Почему ты не даешь мне что-либо сделать для тебя?

— Не хочу, чтобы ты отвлекалась.

— Но ты — это самое главное для меня. Я так хочу тебе помочь. Я знаю, ты один и тебе никто ни в чем не помогает.

Я вздрогнул.

— Давай… о чем-нибудь другом.

— О чем ты хочешь, Алешенька? Мне все приятно, лишь бы быть рядом с тобой.

Я задумался. Как я отношусь к ней? Она становится все родней и родней. Как будто сделана из моего ребра. Я не хочу этого. Ее отношение ко мне? Говорит одно, сделала другое. Я вспоминаю, что она сделала. И остывший чай обжигает меня, как кипяток.

— Что со следствием? Или тебя это уже не волнует?

— Конечно, волнует… Звонил следователь. На следующей неделе он устраивает очную, ставку. Только не волнуйся, Алешенька. Я все скажу следователю.

— Ведь они тебя… изнасиловали.

— Конечно, любимый, они меня из… насиловали.

Мы переходим после чая на диван. Она садится рядом. Я невольно смотрю на ее бедро, лоно, очерченное тонким платьем. Облегающим, обтягивающим, обжигающим.

Я не хочу возбуждаться. Я не должен к ней прикасаться. Я не смогу переступить круг, черту, очерченную другими. Ее распяли, попользовались и надругались. А я теперь должен подбирать остатки — после того как ее заразили и выбросили. Ее телом! Я чуть не вскричал. Я ненавижу ее за это! Я не смогу с этим жить. Я думаю об этом дни и ночи. И новые ночи, и новые дни. Я отодвинулся от ее выдавливающих материю изнутри бедер и отвернулся к окну.

— Что такое, Алеша? Тебе неприятно, что я сижу рядом?

— Я не должен к тебе прикасаться. Я не хочу…

— Ну хоть немного, чуть-чуть?

Как будто все, что было, ее не задело. Не наложило отпечаток. Не коснулось. Я почувствовал ее губы у себя на шее. Потом шепот:

— Давай перейдем на кровать, здесь неудобно…

Она взяла меня, обжегшись, за не сопротивлявшуюся руку. Спальня была маленькая комната, которую занимала высокая девственная кровать.

— Давай полежим рядом, я немного устала, мы ничего не будем делать.

Лита стала гладить меня по щеке, потом, как бы нечаянно, опустила мои плечи на подушку. Она плавно опустилась рядом. Я отвел взгляд от ее груди. И тут же почувствовал прижимающееся, возбуждающее меня бедро. Ее рука гладила мою шею, расстегнув верхние пуговички рубашки. Мои руки была вытянуты по швам. Я знал, что если коснусь ее, то сорвусь. Все опять начнется сначала. А я хотел конца. Хотел ли? Я был на распутье двух дорог, и «да», и «нет». Я знал, что она мне принесет гораздо больше боли, чем принесла уже. Эта девочка с выточенной Богом фигурой и шелковым именем Лита.

Рубашка была уже расстегнута до пояса.

— А можно я сниму платье, оно помнется, а ты не любишь неопрятности…

Не дожидаясь ответа, она села на кровати и быстро сдернула с себя платье. Красивый лифчик и трусики были кремового цвета. Спина — уникальной формы, переходящая в редкую талию, ниже которой были почти обнаженные бедра. (Трусики назывались бикини, они тогда только входили в моду. И ничего не прикрывали, врезаясь между двух половинок.) Понимала ли она, как ее выточил Бог? И пользовалась ли этим?

Она повернулась так, что я увидел верх ее груди, туго схваченный прозрачным лифчиком. Ее глаза говорили: это все для тебя. Все это. Голова склонилась на мое плечо. Она зашептала:

— Коснись меня, мой милый, я так обожаю твои руки.

Моя ладонь потянулась к ее груди, сдавшись, и — сжала. Хотя мой мозг противился. Она как будто ждала этого момента — моей сдачи — и тут же обвила меня руками, сжав с недевичьей силой. Это была судорога. Неужели я ей нравлюсь? Я попытался неловко высвободиться, но она уже штурмовала бастион. Ее тонкая рука с красивыми пальцами взялась за мой пояс. Как только ее рука проникла туда и коснулась моего возбужденного начала, дикая дрожь в бедрах и желание (как я слаб!) стали ломать мое сопротивление в щепки. Она это почувствовала. Ее грудь мгновенно опустилась на мою обнаженную грудь. Рубашка сбилась под спину. Она дышала мне в ухо, умышленно едва касаясь его языком. Я свел руки на ее талии. Рефлекс, знаете ли. Инстинкт…

— Расстегни, расстегни его, — попросила она.

Мои пальцы сошлись на ее позвоночнике.

— Мне трудно дышать. — Она была возбуждена.

Я взялся за пуговичку. Ее грудь, девичья, упругая, необмятая, вырвавшись на свободу, потеряв лифчик с плечей, тут же обласкала мою грудь своими сосками. И, вжавшись, вдавившись, она просунула руку еще глубже вниз, охватив мое возбуждение и нежно став гладить его.

— Алешенька, я так хочу тебя, можно я расстегну их?..

И, не дожидаясь, она буквально сдернула с меня брюки, вновь вдавившись грудью в мою грудь.

Ее кожа была очень нежной, но тугой. Несколько родинок-конопушек на хрупких плечах. Совершенная невинность. Кто же наказал ее (и меня) так? За что?