Читаем Лисы (ЛП) полностью

У тебя холодные руки. Если он дышит слабо, ты этого не почувствуешь. Наклонись к нему. Больше всего нервных окончаний у человека в губах. Они – одна из самых чувствительных частей твоего тела.

Дашиэль. Вот только его голос больше не успокаивает меня. Я знаю, что просто говорю сам с собой, притворяюсь. Но Мики не притворяется. Передо мной лежит на тротуаре реальность – во всем ее холодном, безжизненном и суровом сиянии.

Я наклоняюсь. Мое лицо зависает над Мики, и до моих губ долетают слабые, редкие выдохи. Он дышит. Облегчение почти причиняет мне боль, как после первого глотка воздуха, когда я вынырнул на поверхность воды после падения в Темзу. Я кладу ладонь на его сердце, но слоев одежды так много, что я ничего не чувствую.

– Мики? – снова зову его я. И он снова не отзывается.

Я жму на кнопки на телефоне, но экран остается черным. Батарея села. Поперхнувшись всхлипом, я засовываю руку под Микины свитера. Сердцебиение под моей ладонью медленное, но оно есть.

Если «скорую» по его телефону не вызвать, значит, мне надо перенести Мики куда-то, откуда я смогу позвонить. К таксофону… или к Донне. Ее квартира недалеко.

Когда я начинаю брать Мики на руки, готовясь его понести, он приходит в себя.

– Что случилось? – спрашивает меня он. – Я опять упал в обморок?

Я киваю.

– Я не чувствую руку, – шепчет он. – Такое странное ощущение.

– Мы пойдем к Донне. Это недалеко. – Подхватив Мики подмышки, я помогаю ему подняться. Если странное ощущение не пройдет, «скорую» можно будет вызвать оттуда.

Глава 48

Джек

Уже, наверное, около трех утра. Я сижу на диване у Донны и поглаживаю Мики по волосам так долго, что мое тело переключилось на автопилот. Думаю, его успокаиваю не я, а сами движения. Его голова лежит у меня на коленях, тело свернулось рядом в клубок. Он сонный, однако не спит – его дыхание недостаточно медленное, а сердцебиение слишком быстрое.

Перед тем, как снова лечь спать, Донна принесла нам два горячих напитка. Мне кажется, это «рибена», но я обжег язык, пока пробовал, и теперь не чувствую вкуса. Нетронутая Микина чашка стынет на каминной полке, обложенной коричневой плиткой.

Где-то в квартире открывается дверь. Потом закрывается. Потом из коридора доносятся неуверенные шаги.

Через секунду к нам заглядывает голова с пепельно-темными волосами. Это Джек. При виде меня он как-то преувеличенно хмурится. Может, из-за яркого света. В руке у него болтается полупустая бутылка с чем-то оранжевым. Судя по всему, со спиртным, которым от него разит по-настоящему сильно, хотя он еще даже в комнату не зашел.

– Винни сказала мне, что ты здесь. Что происходит? – бурчит он, глядя только на Мики.

Но Мики типа как вышел из строя, и, хотя его дыхание становится чаще, он ничего Джеку не отвечает.

– Мики упал в обморок. Это место было ближе всего, – говорю я. Я хочу, чтобы он оставил Мики в покое, и Мики мог отдохнуть.

– Почему он с тобой?

Спотыкаясь, Джек подходит к дивану. Своей неровной походкой он напоминает мне малыша, который учится ходить.

Не зная, как лучше ответить, я пожимаю плечом.

– Потому что мы вместе, – бормочет Мики.

Джек хватается за спинку дивана и, морщась, глядит на нас сверху вниз.

– Вместе? Типа как? Типа, он дал тебе десятку, чтобы провести вместе ночь?

Я многое не улавливаю, но напряжение, которое исходит от Мики, по ощущению плотнее кирпичной стены.

– Типа, я хочу быть с ним вместе – вот как. – Мики ворочается, словно ему стало вдруг неудобно, и мне в бедро впивается его острый локоть.

– Какого хера? – Джек роняет бутылку, и, судя по запаху, ее содержимое выливается на ковер. Он опускается на колени, чтобы поднять ее, но так и остается сидеть. – Мики, какого хера?

– Я не назло тебе, Джек. – Голос Мики звучит сердито.

– Ты что, больной? Потому что он точно больной. Ты слепой, что ли?

Все Микины мускулы напрягаются. Он поднимает голову.

– Что?

– Черт, Мики. Ты реально не замечаешь то, как он выглядит, или прикидываешься? Ты разве не слышал, что говорил о нем Дитер? Он даже разговаривать нормально не может. И никогда не смотрит человеку в глаза. А всю эту электронную хрень чинит так хорошо, потому что он гребаный робот.

От его слов мне становится грустно, хотя ничего нового или неожиданного я не услышал. Это, впрочем, не значит, что я не против и дальше слушать такое. Я хочу его отключить.

И я могу смотреть людям в глаза, думаю я. Просто мне редко этого хочется. Мне это не нравится. Чаще всего оно по-настоящему неуютно. То, что я чиню вещи, делает меня роботом? Если так, уж лучше я буду роботом, чем кем-то другим.