Читаем Лисы (ЛП) полностью

Кажется, мне еще никогда не было так холодно, как сейчас.

Рыбка делает шаг вперед.

– У тебя что-то с рожей, – констатирует он. Толкает мое лицо назад, чтобы как следует рассмотреть его. Как только его ледяная рука соприкасается с моим лбом, я закрываю глаза. Я чувствую себя уравновешенным и максимально собранным. Мне страшно, но я готов.

Сзади раздается эхо шагов. Приближается кто-то еще. Пальцы Дитриха впиваются уже не только в мой свитер, но в мою кожу, и от боли у меня создается ощущение, словно я балансирую на острие ножа. Шаг, шаг, шаг… Точно обратный отсчет неведомо перед чем.

Вряд ли это мой ангел-хранитель. После всего случившегося дерьма я сомневаюсь, что он у меня есть. Но может, он есть у Дитриха? Я слышу позвякивание ключей. Рыбкина рука исчезает. Открываю глаза – он отходит назад, оглядываясь на своих приятелей, а потом они все разворачиваются и убегают, отпугнутые всего лишь каким-то типом, который, придерживая около уха сотовый, садится в свою машину.

Я оседаю на лавке и, дрожа, опускаю голову между колен.

***

Через полчаса приходит Диана. Достает ключи от двери ресторана, а потом замечает нас.

– Ох, лапочка! Бога ради, что ты забыл здесь в такую рань? – кричит она мне.

Голос у Дианы точно чан с теплым медом. Я бы мог слушать, как она говорит, дни напролет. Она родом из Тринидада. Приехала сперва в Эдинбург, потом сюда, в Лондон, и ее акцент словно вобрал в себя все лучшее из шотландского и родного.

Когда я не отвечаю, Диана, покачивая широкими бедрами, переплывает дорогу и, уперев руки в боки, останавливается напротив нас. Ярко-изумрудный цвет навернутого на ее голове тюрбана режет глаза, и я щурюсь. Она не похожа на женщину, которая могла бы называться Дианой, – это слишком обычное имя. Она похожа на африканскую королеву, правительницу целой страны.

– И откуда у меня ощущение, что вы ждете меня? А? Вы же оба насквозь промокли! Только не говори, что вы всю ночь сидели тут под дождем.

Я чувствую, как Дитрих втягивает голову в плечи. Да, Диана может показаться довольно-таки устрашающей. Она вся – громогласная, яркая, от своего неистово-изумрудного тюрбана в тон пестрому платью с запахом до блестящих малиновых шлепок. Но у нее золотое сердце. Она бы объяла своей заботой весь мир – если б могла.

В ответ я пожимаю плечами, однако при виде выражения на ее лице мне моментально становится стыдно.

За то, что я убедил Диану, что перестал ночевать где попало. Она никогда не спрашивала напрямую, сколько мне лет, но, думаю, вряд ли верит, что я достаточно взрослый – или достаточно самостоятельный, – чтобы жить сам по себе. Потому-то я и стараюсь заглядывать к ней в ресторан не чаще раза в неделю. Когда это происходит, она всегда старается подыскать мне какую-нибудь работу, а после расплатиться со мной едой, но я-то знаю, что столько работы, сколько она придумывает для меня, в ресторане нет.

Сколько бы дряни мне ни пришлось вытерпеть из-за безобразных шрамов у себя на лице, я знаю, что некоторым просто жалко меня, вот и все. И сколько бы меня не бесили издевки, обидные клички, смех и уверенность в том, что такого, как я, никто и никогда не полюбит, но жалость хуже всего. Так вселенная словно сообщает мне: все, чего ты в себе боишься, это чистая правда. Люди жалеют меня, потому что до ужаса рады, что не такие, как я.

Я знаю, Диана жалеет меня по-хорошему. Однако мне все равно неприятно.

– Дитрих. – Я мягко подталкиваю его локтем, отчего он, к моему смущению, еще глубже зарывается лицом в мою шею.

Диана разворачивается и уплывает обратно через дорогу.

– Идите за мной, – говорит она через плечо.

Мы встаем и тоже идем к ресторану, где она возится со своей огромной связкой ключей.

Дитрих взирает на них так же заворожено, как я. Я понятия не имею, зачем ей так много ключей или зачем с кольца во множестве свисают перья, бусины и нечто, похожее на маленькую высушенную змею… Среди всего этого добра найти нужный ключ практически невозможно. Но Диана находит. Со временем.

***

Мы оттаиваем на маленькой кухне в глубине ресторана. Диана жестом зовет нас встать у плиты, где греется молоко. Здесь все сверкает безукоризненной чистотой – от огромных стальных кастрюль и сковородок, рядами развешенных на металлических крючках под потолком, до красного кафеля пола. Я смотрю, как лужица дождевой воды, собравшаяся вокруг ботинок Дитриха, сливается с лужицей вокруг моих собственных ног. С рукавов у меня капает, пока я дрожу. Я ничего не могу с собой сделать.

– Лапочка, ты же мне обещал. – Качая головой, Диана осторожно разливает в два высоких стакана горячее молоко, затем вручает их нам и, убирая кастрюльку в раковину, показывает, чтобы мы пили.

Она будто сердится на меня. Я кошусь на Дитриха. Его руки дрожат, когда он подносит стакан к губам и вдыхает пар.

– Не мог его бросить.

Диана вздыхает.

– Я привел его для тебя, – говорю я с нажимом, думая, не проще ли будет достать блокнот и изложить все, что я хочу сказать, на бумаге.

– Для меня? – Она оборачивается и ждет, когда я посмотрю на нее. – Лапочка, и что по-твоему мне с ним делать?