«Ничего себе „не совсем ординарные“», – пробурчал себе под нос Леник и, было, снова закемарил, но тут его разбудил громкий девичий голос, и он уже представил себе детишек в галстуках со знаменем на трибуне, приоткрыл слипающиеся глаза и прямо над головой увидел изображение некрасивой, длинноносой девчонки из той самой группы, как он подумал, экскурсантов. Под изображением значилось: «Зинаида», а фамилию Анпилогов так и не разглядел. Девчонка читала стихотворение, видимо, поздравительное, для министра, и в нем было снова про чудесные кристаллы, а потом промелькнуло: «и дальний Космос по плечу». Леник поежился, фыркнул про бутер-итер, и попытался поудобнее вывернуться в кресле, как если бы он повернулся на койке на правый бок, и снова прикрыл глаза. А когда открыл – сам себе не поверил. Он лежал, задрав колени, а над ним развернулся небесный купол со всеми своими фонарями, а потом разложил и Большую и Малую медведицы, и Вегу, и Стрельца, зеленоватую красавицу-планету на юго-востоке. Небо было черным, как в те часы, когда еще не взошла ни одна из Лун. Но потом световые пятна звезд побледнели, и на куполе появилась сначала серебристо-сиреневая, осенняя Луна, а потом – красно-золотая, та, что «смотрит на лето».

Леник крякнул, планетарий сработали здорово, у него даже левый глаз стал влажным, давно такого не было. А когда включили свет, директор станции слежения Ошалово-2 рассказал, что предполагается сделать одну из зон станции открытой для посетителей, особенно для учащихся, потому что именно им – продолжать великое дело освоения новых технологий, а так же осваивать бескрайние просторы Вселенной.

Дальше присутствующим продемонстрировали учебные классы и тренажерные залы, музей астросферных аппаратов, очень напоминающий модельный зал в отделе имитации и даже небольшой зоопарк, где содержались животные, пригодные для исследовательских полетов.

От основного, парадного, корпуса, застекленные галереи, а также, видимо, и подземные тоннели, вели к соседним зданиям с окнами из затемненного стекла, и оттого казавшимися слепыми. За этими сооружениями виднелись котлованы с вздымавшимися из них железобетонными опорами.

32

Запаска

Анпилогов, наконец, решился ехать. Ну, что тут высиживать. Даже гигантские возможности корпов, даже злосчастный опыт Синицына давали очень малые результаты. Есть же где-то этот ключ, или намек на ключ к кодам, или, бутер знает что…

Итак, вертикалистов из Плещеевского реального оставалось всего трое: Номерпервый, фамилии которого Явич не помнил, толстяк Кубатый и девица Китерварг.

Ленику хотелось надеяться, что он привез из своих странствий важную вещь. Только сразу никак не мог понять, какую именно. Поэтому, он тщательно перенес воспоминания о поездках в запаску – так он называл особые памятные записки, которые заносил в свой личный рабочий корп и прикрывал достаточно сложным длинным паролем. Свои – не полезут, случайные люди – не вскроют, а уж если полезут люди опытные – все одно не жить.

Запаска

Дорога к Номерпервому заняла всю ночь и часть утра. Я летел на самолете почти 7 часов с пересадкой, и впереди все занималась и занималась заря, а внизу блестели стеклянные нитки речек и светили красные глаза. Потом сообразил, что красные глаза – это домны. И их было много, и вообще меня поразило, что огромная территория в районе Урала и Западной Сибири несет в себе так много огней. Всюду варилось что-то, создавалось, вырастало из земли даже посреди тайги.

Я достал из сумки пристроенную там Веруней хорошо знакомую настойку, и уже засыпал, когда перед глазами вдруг возникла план-карта, так похожая на корову, и я сонно подумал, что все это управление массами и оркестровка уже вполне начались, что все продвижения, видимо, фиксируются, и мы, в кой веки, действительно начали продвигаться, и все эти люди, что внизу: ходят, действуют, спят, едят – по какому-то единому плану, продуманному и рассчитанному с помощью тысяч и миллионов работяг-корпов.

А когда ехал в Учгородок из аэропорта – стал разглядывать деревья. Вроде бы, те же березы – но не такие высокие и тонкие, как у нас, а тяжелые, упорные, изрезанные очень толстыми черными шрамами.

Еще меня поразила плотина, воздвигнутая совсем уж близко от города. Железобетонная громада, бурые мутные струи с грязной пеной, огромное зеркало воды, подмявшее суровый, привыкший ко всему, местный лес.

Потом я решил порасспрашивать в автобусе, как вообще дела в городке, все ли там молодежь, и есть ли старики. Попутчики говорили, что здесь больше нестарые люди, и живут в общежитии, но есть и семейные, которые выписали сюда своих родителей. С точки зрения моих соседей по автобусу, идея Нифонтова о построении Учгородка в этом суровом месте была удачной только с точки зрения учений, которыми здесь занимались. Но вот с прочей жизнью здесь все получалось плохо – продуктов и промтоваров не хватало даже сейчас, хотя кое-что начали уже завозить. Проживать с семьей здесь очень непросто – голодно. И ходить в лес страшно – клещи.

– Развелись… Климат, что ли теплеет, то ли какие-то испытания…