Жандармов всех пошлем к чертям —

мне самому они приелись…

Я сам вас поведу… Я сам…»

И золотую шпагу нервно

готовлюсь выхватить, грозя…

Но нет, нельзя. Я ж – Павел Первый.

Мне бунт устраивать нельзя.

И снова полонеза звуки.

Мгновение – и закричу:

«За вашу боль, за ваши муки

собой пожертвовать хочу!

Не бойтесь, судей не жалейте,

иначе – всем по фонарю.

Я зрю сквозь целое столетье…

Я знаю, что я говорю!»

И золотую шпагу нервно

готовлюсь выхватить, грозя…

Да мне ж нельзя. Я – Павел Первый.

Мне бунтовать никак нельзя.

<p>Человек стремится в простоту…</p>

Человек стремится в простоту,

как небесный камень – в пустоту,

медленно сгорает

и за предпоследнюю черту

нехотя взирает.

Но во глубине его очей

будто бы во глубине ночей

что-то назревает.

Время изменяет его внешность.

Время усмиряет его нежность.

Словно пламя спички на мосту,

гасит красоту.

Человек стремится в простоту

через высоту.

Главные его учителя —

Небо и Земля.

<p>Ты – мальчик мой, мой белый свет…</p>

Оле

Ты – мальчик мой, мой белый свет,

оруженосец мой примерный.

В круговороте дней и лет

какие ждут нас перемены?

Какие примут нас века?

Какие смехом нас проводят?..

Живем как будто в половодье…

Как хочется наверняка!

<p>Счастливчик Пушкин</p>

Александру Сергеичу хорошо!

Ему прекрасно!

Гудит мельничное колесо,

боль угасла,

баба щурится из избы,

в небе – жаворонки,

только десять минут езды

до ближней ярмарки.

У него ремесло первый сорт

и перо остро.

Он губаст и учен как черт,

и всё ему просто:

жил в Одессе, бывал в Крыму,

ездил в карете,

деньги в долг давали ему

до самой смерти.

Очень вежливы и тихи,

делами замученные,

жандармы его стихи

на память заучивали!

Даже царь приглашал его в дом,

желая при этом

потрепаться о том о сем

с таким поэтом.

Он красивых женщин любил

любовью не чинной,

и даже убит он был

красивым мужчиной.

Он умел бумагу марать

под треск свечки!

Ему было за что умирать

у Черной речки.

<p>Вселенский опыт говорит…</p>

Б. Слуцкому

Вселенский опыт говорит,

что погибают царства

не оттого, что тяжек быт

или страшны мытарства.

А погибают оттого

(и тем больней, чем дольше),

что люди царства своего

не уважают больше.

<p>Март великодушный</p>

У отворённых у ворот лесных,

откуда пахнет сыростью, где звуки

стекают по стволам, стоит лесник,

и у него – мои глаза и руки.

А лесу платья старые тесны.

Лесник качается на качкой кочке

и всё старается не прозевать весны

и первенца принять у первой почки.

Он наклоняется – помочь готов,

он вслушивается, лесник тревожный,

как надрывается среди стволов

какой-то стебелек неосторожный.

Давайте же не будем обижать

сосновых бабок и еловых внучек,

пока они друг друга учат,

как под открытым небом март рожать!

Всё снова выстроить – нелегкий срок,

как зиму выстоять, хоть и знакома…

И почве выстрелить свой стебелек,

как рамы выставить хозяйке дома…

…Лес не кончается. И под его рукой

лесник качается, как лист послушный.

Зачем отчаиваться, мой дорогой?

Март намечается великодушный!

<p>Прощание с Польшей</p>

Мы связаны, поляки, давно одной судьбою

в прощанье, и в прощенье, и в смехе, и в слезах.

Когда трубач над Краковом возносится с трубою,

хватаюсь я за саблю с надеждою в глазах.

Потертые костюмы сидят на нас прилично,

и плачут наши сестры, как Ярославны, вслед,

когда под крик гармоник уходим мы привычно

сражаться за свободу в свои семнадцать лет.

Прошу у вас прощенья за раннее прощанье,

за долгое молчанье, за поздние слова;

нам время подарило пустые обещанья,

от них у нас, Агнешка, кружится голова.

Над Краковом убитый трубач трубит бессменно,

любовь его безмерна, сигнал тревоги чист.

Мы школьники, Агнешка. И скоро перемена.

И чья-то радиола наигрывает твист.

<p>Молитва</p>

Оле

Пока земля еще вертится, пока еще ярок свет,

Господи, дай же ты каждому, чего у него нет:

мудрому дай голову, трусливому дай коня,

дай счастливому денег… И не забудь про меня.

Пока земля еще вертится – Господи, твоя власть! —

дай рвущемуся к власти навластвоваться всласть,

дай передышку щедрому, хоть до исхода дня.

Каину дай раскаяние… И не забудь про меня.

Я знаю: ты всё умеешь, я верую в мудрость твою,

как верит солдат убитый, что он проживает в раю,

как верит каждое ухо тихим речам твоим,

как веруем и мы сами, не ведая, что творим!

Господи мой Боже, зеленоглазый мой!

Пока земля еще вертится, и это ей странно самой,

пока ей еще хватает времени и огня,

дай же ты всем понемногу… И незабудь про меня.

<p>Прощание с новогодней ёлкой</p>

З. Крахмальниковой

Синяя крона, малиновый ствол,

звяканье шишек зеленых.

Где-то по комнатам ветер прошел:

там поздравляли влюбленных.

Где-то он старые струны задел —

тянется их перекличка…

Вот и январь накатил-налетел

бешеный, как электричка.

Мы в пух и прах наряжали тебя,

мы тебе верно служили.

Громко в картонные трубы трубя,

словно на подвиг спешили.

Даже поверилось где-то на миг

(знать, в простодушье сердечном):

женщины той очарованный лик

слит с твоим празднеством вечным.

В миг расставания, в час платежа,

в день увяданья недели

чем это стала ты нехороша?

Что они все, одурели?!

И утонченные, как соловьи,

гордые, как гренадеры,

что же надежные руки свои

прячут твои кавалеры?

Нет бы собраться им – время унять,

нет бы им всем – расстараться…