Читаем Лирика полностью

Лирику Дикинсон ошибочно воспринимать как непосредственное излияние чувств, ее характеризует скорее режим драматической иронии, изощренной ролевой игры. «Когда я представляюсь как Посланница Стиха — я имею в виду не себя, а некую предполагаемую персону», — признает она в письме (Т.У. Хиггинсону, п. 4). У лирической героини действительно много личин, и она все время наблюдает себя «в роли», причем характер отношений с очередной «персоной» может трактоваться читателем с точностью до наоборот. Дикинсон откровенно наслаждается способностью принять и опробовать в воображении любую роль — жертвы и победителя, маленькой испуганной девочки и гордой императрицы, смиренной нищей и дерзкого мальчишки. Критики отмечают в связи с этим ее странную «нелюбовь» к исполнению некоторых грамматических правил английского языка, например, к использованию окончания «s» в глаголах третьего лица единственного числа. Эта привычная «ошибка» по-своему красноречива: благодаря ей описываемое действие воспринимается без связи с конкретным лицом и/или в сослагательном наклонении (под знаком игровой условности — «как если бы»).

Торг (Auction). — Дикинсон трезво сознает, что публикация, выход в пространство социального обмена и общения опосредованы актом продажи, превращением речи в товар:

Отказ унизить душу человека назначением цены, а жизнь — разменом не мешает ей довольно часто прибегать к метафоре торга. Так, в стихотворении 83/621 отношения лирической героини с Другим (Миром? Богом?) описываются в терминах невозможного торгового контракта:

Единственно бесценного, «экзотического» товара («Бразилия»), в обмен на который не жалко предложить Жизнь, в лавке нет или же (не ясно, что означают ухмылка и уклончивость Продавца) он не предлагается к торговому обмену: сделка желанна, но невозможна.

Центр / Окружность (Center, Focus / Circumference). — Эта любимая Дикинсон метафора могла быть (и, скорее всего, была) заимствована из знаменитого эссе Р.У. Эмерсона «Круги»⁹⁷, который, в свою очередь, апеллирует к давней и богатой традиции, восходящей к Блаженному Августину. Центр — сердцевина любой человеческой жизни, к нему все тяготеет, но сам он недостижим (680). Окружность или «периферия» — подвижная, расширяющаяся во вне живая «форма», которая своей изменчивостью и обескураживает, и чарует.

Особенность положения поэта связана с причастностью разом и «центру», и «периферии» жизни. Самим актом творчества он задает миру «фокус», как бы возжигает светильник, который не гаснет и после смерти: каждый новый век, подобно линзе, по-новому рассеивает исходящий от него свет (883).

Эксперимент (Experiment). — Любая жизненная ситуация в глазах Дикинсон открыта разным возможным исходам и в этом качестве не столько описывается, сколько экспериментально «проигрывается», делается предметом испытания:

Часто подчеркивается, что извлечение смысла из явления — операция небезобидная, в некоем очень буквальном смысле она «требует жертв», ибо предполагает род насилия. Приходится выбирать: или орех на дереве, или ядро смысла, добытое из расколотой скорлупки (1073); или поющий живой жаворонок, или «изъятая из него» мелодия песни (114/861). Сама себя Дикинсон ассоциирует со «Скептиком Фомой», Фомой Неверующим, склонным «более полагаться на анатомию, чем на Веру» (Неизвестному корреспонденту, около 1861 г., Letters, 233). В другом поэтическом контексте (396) искусство поэта неожиданно уподобляется искусству хирурга, способного вскрыть жизнь, доверчиво распластавшуюся под ножом, и притом не убить ее. Хирурга не пугает боль: пока есть боль, есть жизнь и, стало быть, необходимость осуществлять спасительную работу. В этом смысле для Дикинсон «эксперимент имеет стимул, который уничтожает страх» (Ф. Норкросс, п. 40).