Читаем Липовая жена полностью

И тут я придумал гениальную штуку. Я снял с вешалки куртку медсестры и, хотя та немедленно предъявила свое «Бросьте!», насильно натянул на ее тощие плечи. Пятерку незаметно сунул в карман куртки.

– Ну, спасибо, – облегченно выдохнул я.

– Просто Валентина Дмитриевна такой человек… – бормотала она по инерции, не поднимая глаз.

И вдруг подняла, и я увидел, какие это уставшие, умные глаза. Я молча открыл дверь, и она так же молча выскользнула на лестницу, не прощаясь. А я добрел до детской, где лежала Маргарита, остановился посреди комнаты и громко сказал в пространство:

– Все!

В этот момент позвонили в прихожей. Я знал – кто это, просто не думал, что она обнаружит пятерку так скоро. Медсестра влетела в квартиру, и в коридоре между нами вторично произошла небольшая свалка. На этот раз она – красная, возмущенная – совала мне пятерку, а я хватал ее за руки и беспомощно выкрикивал:

– Что вы делаете? Что вы делаете? Что вы делаете?

Руки у нее были худенькие и горячие, а волосы выбились из-под берета на лоб и лезли в глаза. В конце она исхитрилась сунуть эту ненавистную бумажку за ворот моего свитера, что было с ее стороны неслыханной подлостью, потом привалилась к стене и, тяжело дыша, сказала:

– Дайте валидолу.

Я принес с дедовой тумбочки валидол, она отломила полтаблетки, положила под язык и проговорила, упрямо глядя в стену перед собой:

– Почему обязательно за деньги? Что я, не понимаю? У меня самой сын в больнице, с желтухой… и Валентина Дмитриевна рассказывала о вашей девочке.

Я вдруг вспомнил ее имя.

– Надя… – сказал я, – может быть, надо помочь? Чем я могу вам помочь? Что нужно?

– Ничего не нужно, – сказала она и заплакала. – Ничего мне не нужно… Ничего…

Дело приняло для меня совсем скверный оборот. Я привалился к противоположной стене и молча смотрел на Надю, не зная, что делать дальше. Наверное, следовало взять ее тощую лапку и пожать, и погладить, и сказать что-то ласковое, но я сроду таких штучек делать не умел, и вообще, с женщинами я – швах. Она вытерла слезы и сказала:

– Дайте пожевать что-нибудь. Я с утра на уколах, поесть не успела, а ехать еще в больницу к сыну на другой конец света.

– Надя! – возопил я. – У нас борщ! И пирожки! Я подогрею.

– Нет, я не успею. Кусок хлеба и что-нибудь… колбасы или сыра, если можно. Я уже опаздываю.

Я поскакал на кухню, свернул большой куль из газеты, побросал в него пирожки с капустой, на которые у бабы несравненный талант, схватил из буфета пригоршню конфет, несколько яблок.

– Ой, я столько не унесу, что вы! – сказала она.

– Унесете, – строго возразил я, набивая конфетами карманы ее куртки.

– До свидания, – она повернулась, чтобы выйти.

– Постойте! – сказал я. – Тут куртка у вас… в известке… – Схватил щетку и судорожно стал тереть рукава ее куртки.

– Спасибо… До свидания.

– Постойте! – сказал я. – Когда я вас увижу… в смысле… результатов анализа?

– Вам завтра Валентина Дмитриевна скажет. До свидания.

– Постойте! – безнадежно выкрикнул я. – Я провожу вас!

– Нет-нет, ни в коем случае! – отрезала она. Мы чинно пожали друг другу руки, и она ушла. Я не выскочил на балкон смотреть сверху, как она переходит через дорогу, хоть почему-то мне хотелось это сделать, а зашел в детскую. Маргарита лежала на диване зареванная, изнемогшая от пережитой своей маленькой драмы.

– Саша, – тихо и озабоченно спросила она, – врачуха взяла синий рубль?

Я наклонился и потрогал губами ее вспотевший лоб.

– Саша, – так же тихо и грустно проговорила Маргарита, – давай так играть, как будто ты был моя собака, а я была твой человек…

* * *

Едва я открыл ключом дверь, в прихожую вылетела клокочущая баба и выпалила:

– Старый дурак! – Потом вгляделась в меня в темноте прихожей и сказала жалобно: – А, это ты, Санечка…

Я принялся расшнуровывать туфли.

– Баба, единственно, чем могу тебя утешить, что лет через тридцать я вполне сгожусь под это определение.

– Ты знаешь, что он сделал? – возмущенно воскликнула баба. – Он повел больного ребенка в кино, на какой-то двухсерийный фильм. Вот оставил записку. Я только на партсобрание сбегала, представляешь? Я их только на два часа каких-то оставила! Прихожу – никого нет. Вот, полюбуйся, он даже ей шапку не надел, в берете повел. Ей уши продует, а она только после гриппа!

– Ну, не переживай. Может, обойдется…

Сегодня я мотался два раза в тюрьму, пообедать не успел, устал как пес, но не в этом было дело. А дело было в том, что на моего веселого Сорокина, которому я уже подписал обвинительное заключение и собирался передать дело в суд, пришел сегодня запрос из транспортной милиции.

– Вот, полюбуйся, – сказал мне утром хмурый Гришка Шуст, – я тебя предупреждал. Я не злорадствую, но, может, хоть это чему-то научит тебя, сердобольного.

– А что случилось? – спросил я, уже по выражению Гришиного лица понимая, что ничего приятного ждать не стоит.

Григорий молча подал мне бумагу и стоял рядом, ждал, пока я прочту.

– Ну, – спросил он, когда я опустил листок. – Приятный сюрприз?

– Гришка, – тихо сказал я, – это ведь он потому такой веселый был.