Читаем Липовая жена полностью

– Ты с Лизой поссорился? – спросил я его.

– Лиза права, – сказал он, – невозможно сидеть на двух стульях. Так когда-нибудь брякнешься и задницу отобьешь.

– Ну. – Я знал по опыту, что Гришке не нужны мои советы. Не за советами он потащил меня в этот «Ветерок». Гришке нужно было выговориться, чтобы сидел напротив человек с родным лицом, чтобы кивал, не перебивал и все понимал. И потому я время от времени только междометия подбрасывал в сумбурную горечь его слов, как подбрасывают полешки в костер.

– Не могу, понимаешь… – говорил он, – выпутаться не могу. Все головоломки день и ночь кручу, такие штучки, знаешь, – как из трех спичек сложить четырехугольник или что-то вроде этого. Как из нас троих, несчастных, хоть что-то толковое смастерить. И ничего не получается.

– Ну?

– Не могу я! Понимаешь, жалко мне Галю, до слез, но, боже мой, если б ты знал, как она меня раздражает! Каждое слово, каждое движение! Ничего с собой поделать не могу! Она плачет тихо, как мышка, и я знаю, что я, подлец, ради Аленки должен в узел завязаться, с работы уйти, Лизу больше не видеть. На колени, что ли, бухнуться, прощения просить, не знаю… Но она плачет, а я смотрю на нее, слышь, Сашка, и мне ее ударить хочется, или заорать, или разбить что-нибудь. Еле сдерживаюсь.

– Ты в психушку попадешь, – сказал я. – Лучше уж уходи.

– Уходи! – горько усмехнувшись, повторил он. – А Аленка? Я сам без отца рос, знаю, как это сладко. Если б не Аленка… Вчера я ее спать укладываю, а она мне говорит: «Папа, когда ж мы с тобой пойдем в парк, погуляем и я спрошу тебя: почему листья падают? Должен же иногда человек поговорить с папой…» А я к окну отвернулся, в горле комок, и ничего сказать не могу.

А то еще в последнее время я потихоньку привык к мысли, что у меня двое детей. Покупаю для Аленки карандаши и для Ваньки обязательно такую же коробку. К лету собирался ей двухколесный велик купить, так теперь, думаю, и Ваньке велик нужен. Он пацан, ему это дело до зарезу.

Я представил себе, как Галя сейчас ждет его дома. То выходит на балкон, то прислушивается к шагам на лестнице. Представил ее напряженное лицо и нервно сплетенные руки. И подумал вдруг: а что вечерами делает Лиза, одна, с Ванькой? Ждет утра, когда увидит своего Григория?.. Одна ждет вечера. Другая – утра.

– Вот тебе, Сань, – спросил Гришка, – отца часто не хватает?

– Не знаю, – я пожал плечами, – я как-то спокойно отношусь к отцу, как к знакомому. Он ведь почти сразу женился после маминой смерти. Ну, и мы никто его не осуждали – ни я, ни Ирка, ни баба с дедом. А что ему? Он тогда молодой еще мужик был. Он в Волгограде живет, у него еще дочь есть, от второго брака. Вроде сестра моя родная. А я, понимаешь, этого никак ощутить не могу.

– Переписываетесь? – спросил Григорий.

– С праздниками друг друга поздравляем. Вообще, он приглашал приехать. А что? Вот соберусь летом, возьму Маргариту и съезжу. Все-таки внучка ему родная, пусть посмотрит.

Гришка опять горько усмехнулся, отломил кусочек хлеба, хотел что-то сказать, но не сказал, только рыжие его роскошные усы задвигались над жующим ртом.

– Ну, пошли? – спросил я.

– Хоть бы меня пришил кто из наших клиентов, – не поднимаясь и не глядя на меня, тихо проговорил он.

– Молчи, дурак! – прикрикнул я, и тут с эстрадки вдарило буйное трио, и поднесла микрофон к вишневому рту бабушка-солистка, вся переливаясь змеиными чешуйками на платье. Дольше здесь не имело смысла задерживаться. И мы с Григорием поднялись и вышли.

Стемнело, и ветер гонял по асфальту большой сухой лист. Искореженный и твердый, лист застревал под скамейкой, закатывался за телефонную будку и замирал там. Но ветер снова и снова с какой-то увлеченной ненавистью выволакивал его из укрытия и гнал, как перекати-поле, по асфальту, все дальше, дальше.

– Ты бы зашел когда-нибудь, – попросил Гришка. – К тебе Галя прекрасно относится, спрашивала, почему не приходишь. Посидели бы, потрепались…

«Потрепались… – подумал я. – Нет, Гриша, не приду я. К тебе прийти – так это ведь в Галино лицо смотреть надо».

К остановке подкатил «Икарус», медленно с шипением отворил двери.

– Твой автобус, езжай, – сказал я.

Григорий впрыгнул на заднюю площадку и стоял там – огромный, красивый.

– Зашел бы. В субботу, – сказал он. – А, хрыч?

Двери захлопнулись, и «Икарус» медленно пополз по дороге. Я видел, как Григорий качнулся в заднем, ярко освещенном окне и ухватился за поручень.

В дежурной части уже сидели инспектор Аршалуйсян и сержант Ядгар – застенчивый, маленький и очень вежливый человек. В детстве Ядгар был беспризорником и, может, потому ходил всегда осторожно ступая, слегка враскачку, вытянув шею, словно что-то высматривал-вызнавал. Посмотришь на него – Ядгар всегда «на стреме».

– Саша, где гуляешь? – строго спросил Аршалуйсян.

– Извините, Георгий Ашотович. Были вызовы?

– Два убийства и ограбление банка, – так же строго и спокойно проговорил Аршалуйсян.

– Шутит, – поспешно вставил Ядгар, застенчиво улыбаясь.