Читаем Липовая жена полностью

– Здравствуй, Илюша, – просто и спокойно ответила она. Илья смотрел на нее помимо воли, и хотел не смотреть, а все смотрелось. Да, сейчас, вблизи, было видно, что Наташа изменилась неузнаваемо, что-то случилось: простое в юности девичье лицо совершенно преобразилось. Значительность открытого лба, высоких бровей, пристальных карих глаз и удивительное сочетание властности и страдания в выражении губ и подбородка не давали взгляду оторваться от ее лица. Это была икона, какие можно еще встретить в северных русских селах.

– Как жизнь? – спросил он с судорожной улыбкой, ничего больше не пришло в голову.

– Понемногу, – сказала она. – А ты все в мальчиках ходишь?

– Ага, мне нравится, – прищурившись, ответил он. Не от досады ответил, так, в силу характера.

Рядом вертелся какой-то пацан в красной курточке.

– Граждане, даем только ветеранам! – крикнула в толпу продавщица. – Остальные не становитесь!

– Мы остальные, – усмехнулся Илья, – выйдем, что ли?

Они стали пробираться к выходу, и все время мальчик в красной курточке путался под ногами.

На улице моросило, тротуар мерцал щедрыми лужами. Вверху, в грязных отрепьях туч неторопливо плыли опрокинутые лужи бледно-голубого неба. Эти небесные лужи перемещались, меняли очертания, толпились, расползались. Вообще, вверху было неблагополучно.

Илья с Наташей остановились под навесом автобусной остановки.

На мокрую скамейку садиться было несподручно. Вообще, все вокруг было не приспособлено для таких неожиданных встреч. Наташа молча смотрела на Илью, к властно-страдальческому выражению ее губ прибавилось вопросительное выражение глаз. Она глядела, словно хотела дознаться, зачем Илья встретился ей снова. Назойливый мальчик в красной курточке почему-то не отставал от них.

– Мальчик, – сказал Илья, – иди домой, что ты здесь вертишься?

– Это мой, – тихо улыбаясь, сказала Наташа. – Это старший, а есть еще младший, четыре года.

– Молодец! – сказал Илья непонятно кому – то ли мальчику, то ли самой Наташе.

Впрочем, он и сам не понимал сейчас, что и зачем говорит. Он неотрывно на нее смотрел.

– Ты все там же? – спросила она. – Я Егора на днях встретила, он рассказывал.

– Да! – оживленно подтвердил Илья. – Я верен своей рубрике «О том о сем». И если ты солишь огурцы по газетному рецепту, то знай, что…

– Я не солю, – мягко улыбнувшись, перебила его Наташа, – на огурцы времени не хватает. От работы голова пухнет.

– А у меня не пухнет! – вызывающе весело сказал он. – Ты же знаешь, я к своей голове отношусь с нежностью.

Она вдруг без улыбки взглянула на него.

– Да, знаю, – и взяла сына за руку. – Ну, прощай. Всего тебе…

– Подожди! – воскликнул он, почему-то испугавшись, что Наташа уходит, но, увидев ее вопросительный взгляд, осекся: – Я… хотел… Давай, что ли, провожу.

– А мы рядом, вон, в третьем подъезде. – Наташа кивнула в сторону дома. – Маме и бабане привет, – и отойдя уже на несколько шагов, негромко сказала мальчику: – Накинь капюшон, Илюша…

– Что?! – тихо спросил самого себя Илья, глядя им вслед, хотя почти сразу понял, что это имя ее сына.

Они вошли в подъезд, а Илья опустился на мокрую скамейку и долго сидел так, не ощущая тяжелой намокшей куртки на себе, мелких злых дождинок, бегущих по лицу. Сидел, безучастно глядя на останавливающиеся автобусы, словно именем обыкновенного мальчика в обыкновенной красной курточке можно было ударить так больно взрослого человека.

Бабаня и Валя шили из голубого ситца наволочки на подушки. Телевизор изображал Софию Ротару, поэтому, как вошел Илья, не слышали. Когда же увидели его – мокрого и немого, как пень, – бабка прямо ахнула, а мать на всякий случай сказала:

– Тезка Репин, «Не ждали», – но насторожилась.

Илья молча раздевался. Напряжение возрастало.

– Что случилось? – крикнула бабаня.

– Ничего не случилось, – сказала мать, нагнетая напряжение. – Что с ним может случиться? Наверное, в лужу свалился.

Илья молчал. Он снял мокрые грязные туфли и стал кропотливо и как-то заторможенно искать под тумбочкой тапки.

– Ты быстро управился, – продолжала забияка-мать. – А может, квартал кончился?

– Валя, уймись! – крикнула бабаня. Она бросилась помогать внуку искать тапочки.

– Анжела дала ему отставку! – торжественно провозгласила неуемная Валя.

Тапочки, оказывается, стояли там, где им было место стоять от сотворения мира, и этот неожиданный порядок вывел Илью из странного мокрого отупения. Он прошел в комнату, смежную со столовой, и, остановившись в дверях, тихо сказал:

– Убедительная просьба – оставить меня на сегодня в покое… – и бесшумно затворил за собой дверь.

Он лежал в темноте на куцем бабкином диванчике и занимался совершенно новым для него делом – пытался разобраться в себе самом. Разобраться хотелось, но с непривычки это не получалось.

«Ну, нравилось бабе имя… – успокаивал он себя, – а что, имя древнее, мужественное…» и еще думал: «Ну, расцвела, да, чертовски расцвела. Разве в этом дело? Господи, да неужели это меня заело?»

Дверь приоткрылась, мать без обычной задиристости спросила:

– Какая-то Ляля звонит. Пойдешь говорить?

– Нет.

– А что сказать?