Читаем Линия фронта полностью

Через борт выпрыгнул на обочину человек с котомкой. Он неторопливо подошел к убитому, ткнул носком сапога и, закинув ношу на плечо, подался мимо дома божьего. Это был Журба. Больше десяти лет, с той самой ночи, как выскочил из окна судебного зала, скитался он по свету, ждал своего часа. Бандит впервые за многие годы шел не таясь. Впрочем, и смотреть-то на него в эту пору было некому, если не считать попрошайки, которая в испуге присела за церковным штакетником и мелко крестилась.

Журба был не первым. До него, вслед за оккупантами, уже пожаловали в родные края некогда раскулаченные и многими забытые Линник и Косой Гончар, поповичи и лавочников сынок Вадим. Все они собирались вечерами у старого лавочника, недавно назначенного старостой.

В этой компаний встретили Журбу радушно. Как родного, с шутками-прибаутками усадили за стол. Старостиха Маришка, повинуясь взгляду мужа, поставила гостю тарелку и, капая подливой на штаны поповича Василия, скинула в тарелку кус мяса. Вадим поспешил налить в стакан первача.

— Н-ну… за новую жизнь! — провозгласил Журба и, покуда попович затирал платком пятно, чокнулся со всеми.

За столом загудели. Посыпались вопросы к прибывшему. К нему подсел Вадим. Затаенный, выжидающий, как у картежника, взгляд только и выдавал его натуру.

— За новую жизнь! — первым откликнулся он.

Наутро дождь перестал, однако короткий пасмурный день тянулся нескончаемо. По местечку уже щеголял в немецком френче Журба — его определили в полицаи. Люди провожали бандита недобрыми взглядами и шушукались по поводу Муни. Вполголоса передавали невнятный рассказ нищенки, которая видела кончину Муни и распознала Журбу. По дворам шастали старухи, разносили слушки, предвещали всякие напасти. И хотя большинство не придавало слухам значения — что могло быть хуже прихода германца? — женщины все-таки горестно поддакивали, крестились и цыкали на детей.

Днем среди жителей начались новые аресты. Брали тех, кто при Советской власти состоял в активистах. Арестованных везли в глухую балку и там кончали.

К вечеру местечко будто вымерло. Притихли во дворах собаки, замолк в хатах заупокойный плач. Лишь из поповской горницы неслись хрипловатые голоса и в распахнутой форточке кощунственно плескалась буйная шаляпинская песня. Но вот в западной стороне, не иначе — над самым Киевом, занялось небо, дальние взрывы-раскаты тряхнули землю. Напуганные люди завешивали окна и судили-рядили: бомбят ли стольный город свои или же немчура удумала что-то?

Захар Платонович тоже задернул занавеску. Он слышал, как бесновался на цепи Султан, однако до двор не вышел: в спаленке у него пряталась больная дочка, и старик боялся за нее, хоронил от чужого глаза.

А по проулку в тот час вышагивал Журба и с ним еще двое хмельных татей. Шли по-деловому быстро. За каждым их шагом следили из затемненных окон людские глаза. И не одну душу леденила тревога: к кому-то пожалуют незваные гостиньки?

Завернули они к местечковому портному.

Журба пнул ногой калитку и грохнул кулаком в дверь. Пришельцам долго не открывали. Нехорошая тишина стояла в Кривом проулке.

— Разбудить жидов! — скомандовал Журба.

Один из его подручных вывернул возле водосточной трубы булыжник и пустил в окно. В доме заголосили. Журба гаркнул:

— Открывай!!

Отворила Бася, стала в дверях, судорожно кутаясь в одеяло. Журба оттолкнул ее, каратели вломились в дом. На нежданных гостей молча уставился седенький портной. Над головой он держал снятую со стены лампу.

— Не трясись! — прохрипел Журба. — Чем занятой?

— Портной… Вы же знаете, товарищ… господин…

— Гусь свинье не товарищ! Ха-ха-ха… Штаны мне сварганишь?

— Я… я…

— Шутю-ю, псих! Вечерять будем… — объявил Журба. Отодвинув ногой табуретку, он начальственно плюхнулся на нее и положил на скатерть кулаки.

Бася успела что-то накинуть на себя и торопливо подавала тарелки. Журба с приятелями следили пьяными глазами, как прытко крутилась она между буфетом и столом.

— А склянки? — напомнил начальник и благосклонно шлепнул Басю по заду. Та даже хихикнула — похоже, страхи остались позади.

Шутники не без удовольствия выпили домашней наливочки, и настроение у них сразу пошло в гору. Журба завел песню:

Один из собутыльников притопывал ногами.

— Свети, шинкарь, свети ясно! — прервал песню Журба, видя, как старый еврей загораживает рукой лампу: из высаженного окна дуло. — Так, Бася… Абрам твой, стало быть, с красными?

— Он… Я не знаю…

В самый разгар веселья в доме откуда-то появился Вадим. Он был трезв, и старик с дочкой встретили его почти радостно.

— Ну? — глянул он на Журбу.

— Сейчас! — ответил тот, невольно вытягиваясь.

Вадим обвел глазами комнату, посмотрел мимо Баси и ее дрожащего с лампой в руке отца. Увидел на полу камень, сокрушенно покачал головой. Бася хотела что-то сказать, но Вадим так зыркнул на нее, что женщина оторопела.