…Были выстрелы, пухкали красные вспышки, шибало едкой гарью, но затем взметнулась ракета, и разведчики отхлынули од автобуса. Лишь Владимир Богданович еще шарил в документах, но попадались одни схемы огней, которые не стоили свеч; наконец выудил набитый бумагами портфель и последним выскочил в дверь; еще не проверив людей, он ощутил, что не все ладно. И позже, возле ямы, в которую опускали убитого товарища, его не покидало чувство вины: не следовало ввязываться в ночную историю!

В неглубокую могилу проникал утренний луч. Владимир Богданович согнулся в яме, поправил убитому голову; земля дышала сыростью, как свежая траншея, и это напоминало Владимиру Богдановичу первый год войны, в обороне, в окопах. Он выпрямился и, стараясь не осыпать песок, выбрался наверх. Здесь он машинально сел, не думая, хорошо это или плохо; поставил локти на колени, подпер ладонями небритый подбородок. «Лежит разведчик… так-то вот оно…» — подумал он. За плечо его слегка тронули, он встал, набрал пригоршню земли, бросил в яму.

Они отошли недалеко, уже алело утро, и Владимир Богданович скомандовал дневку. После колготной ночи разведчики расположились в лесу. Владимир Богданович клевал носом, однако сладко-дремотное состояние его досадливо нарушал ненужный сейчас голос Сахончика. Владимир Богданович не вникал в суть разговора, голова у него была чугунная, и временами он забывался, словно куда-то падал, и перед ним кувыркались привычные лица боевых соратников, все те же Буряк, Сахончик… Было в этом мелькании что-то настораживающее, выявлялась какая-то иная, не здешняя местность, и Владимир Богданович, холодея, разглядывал полузабытые развалины, груды обгорелых камней и терялся: где он? В Белоруссии, в Киеве или под Сталинградом?

Сахончик бубнил, но Владимир Богданович уже совсем не слышал его; лежать было неудобно, он шевельнулся, сдвинул под голову кубанку и вновь окунулся в мучительно-тяжелые, отдаленные временем, но неотступные события. Он воевал…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Партизаны с трудом удерживали внезапно захваченный ночью немецкий опорный пункт в полосе наступления стрелковой дивизии. По существу, это была заречная деревушка, выходящая огородами к самой Березине. Сидевший у чердачного окна крайней избы Бойко просматривал и немцев, третий раз за утро накатывающихся рваной цепью на деревню, и участок переправы передового полка дивизии, по которому с фланга беспрерывно гвоздила дальнобойная артиллерия противника. Два раза пытались немцы выбить из домов партизан, но безуспешно, и на третий раз изменили план. Убедившись, что деревушку покуда удерживают лишь партизаны, не имеющие серьезных огневых средств, они целились на этот раз не на деревню; судя по тому, как цепи вражеских автоматчиков заходили правым флангом к реке, можно было заключить, что они намерились отрезать партизанский гарнизон от реки, чтобы не дать соединиться с партизанами форсирующим реку частям дивизии. Бойко окончательно убедился в этом, когда обнаружил колонну выдвинувшихся из-за перелеска и тоже свернувших к берегу немецких танков.

— Командир! — крикнул Хацкевич, запыхавшись от бога. — Ругай не ругай, послал петеэр в баню.

— В баню? — рассеянно спросил Бойко, прослеживая в бинокль, как бегут густые тени за высвеченными утренним солнцем желтыми танками противника; слова о бане прошли мимо его сознания, он лихорадочно соображал, что делать с этими танками.

— В баню. Бани им не миновать, верняк! — Хацкевич стоял на чердачной лестнице, наполовину высунувшись в лаз.

— Ты что? — вскинулся Бойко, отрываясь от бинокля и уже простым глазом схватывая то, чего не видел в замкнутом двумя кружками небольшом пространстве: закопченный сарайчик на отшибе — баню.

Накануне совместных с дивизией — по общему плану — действий в отряд забросили по воздуху боеприпасы и, самое главное, четыре противотанковых ружья с расчетами. Ружьишки эти оказались для партизан весьма кстати: не говоря уж о том, что для перемещения петеэр не требовались тягачи. Бойко с сердцем закинул на бок бинокль и подумал, что так и случаются осечки, когда командир схватывает малую толику, а тщится влиять на весь ход событий. И уже спокойно сказал:

— Еще бы одно, во-он камни, валуны.