Читаем Ликвидатор полностью

Кольцевая дорога вокруг станции - если разбитую, в рытвинах и промоинах, грунтовку все еще можно было называть дорогой - была в эти дождливые дни малонаселенной, все старались срезать напрямик через станцию, часто не осознавая, к каким последствиям это приведет. За нашу смену по ней проехало от силы три-четыре борта, если не считать тех, что привозили нам плиты и подвозили щебенку на подсыпку.

Словно в плохом кино, раздался шум мотора, и через минуту-две на кольцевой дороге появился еще один автокран. Почему бедолага-водитель выбрал объездную дорогу и куда он направлялся - до того обрадованным чинам дела не было; остановив его, они дружно, в три горла, стали напихивать ему, что от него потребуется.

Я не был строителем, но по моему скудному разумению выходило, что новый кран плиту тоже не потянет - несмотря на то, что он был более мощным, с телескопической стрелой.

Решение пришло неожиданно - рапределить нагрузку между обоими кранами. Чины, почесав репы, согласились на эксперимент.

Минут двадцать ущло на перепалки, ЦУ полканов, бессмысленную суету... Наконец, когда более мощный кран подхватил страдальца под край стрелы, тот выровнялся, и в итоге им вдвоем кое-как удалось плюхнуть злосчастную плиту на "подушку" щебенки.

В запаре мы и не заметили, как вышло время нашей смены. Обрадованные бойцы пошлепали по лужам на АБК-2. Я сказал им, чтобы меня не ждали - у меня было персональное приглашение "на баню" в АБК-1, где сервисовался гражданский состав ЧАЭС и чины из Опергруппы. Простому смертному "партизану" дорога туда была заказана, но меня зазвал мой новый начальник, командир РАСТа, чья прачечная располагалась в АБК-1.

"Некто Федорчак", приехавший на смену Игорю, оказался коренастым, круглолицым партизанским старлеем, почти моим ровесником, родом из Трускавца. Характер у него оказался покладистый. По профессии он тоже был химиком, работал в Северодонецке, "варил" индигоидные красители. Звали Федорчака Женей, или "Геныком", по-западноукраински. Генык быстро сошелся с шахтерами. Он занял койку рядом, и перед сном часто развлекал меня сочными байками из своей гражданской жизни, пересыпая рассказы междометием "О-о-от" - украинский аналог русского "вот" - что придавало его повествованиям характерный шарм. ("Я тогда йому и кажу, о-о-от, серная кислота прийшла из Березников, о-о-от, и сертификат у ней другой, о-о-от...")

...Генык одет в синий костюм, что-то вроде больничной пижамы, с традиционной белой шапочкой ядерщика на голове. "Жарко в прачечной. Хоть и переодеваемся в легкое, но все равно пот прошибает..." - говорит он, ведя меня по лестнице на третий этаж. Пересменка закончилась, и в здании пустынно. После почти восьми часов на дожде мое продрогшее тело отогревается. Наваливается усталость.

В бытовке никого нет. Я сбрасываю промокшие ватник, гимнастерку, рубаху и брюки. С трудом стаскиваю сапоги и носки. Ноги гудят. Генык снабжает меня куском туалетного мыла и - во буржуи! - вьетнамками. Я иду в душ.

Блаженство. Горячая вода. Обжигающие сильные струи. Ароматное - земляничное - мыло. Я чувствую себя сибаритом.

После душа наваливается голод. Пока я одеваюсь в чистое - здесь, на АБК-1, в ходу только белые или темно-синие робы и обрезанные по щиколотки белые же бахилы - Генык курит, выпуская дым в форточку.

- Пошли, перекусим в столовой, в мене зайвый талон есть. - Его радушие не имеет пределов. Партизанам не разрешалось есть в станционной столовой, но я знал от Игоря, что там кормили клево, повара были штатные, а значит, борщ был борщом, а не бурдой из подгнивающей капусты со слоем топленого жира на поверхности, как в родной бригаде.

Талон не понадобился. В пересменку в столовой было пусто, и нам навалили от сердца и борща, и гречневой каши, выдали по паре котлет. Малосольный огурец и два стакана яблочного сока были достойным украшением пира. Мне казалось, что так вкусно я не ел уже несколько лет. Бригадная жратва вспоминается с содроганием.

Дождь на какое-то время прекратился. После бани ощущение простуды прошло; "чистый" бушлат не помешал бы, но на АБК-1 их не держали, и я пододел три рубахи под белую фланелевую куртку атомщика. В ожидании попутного борта для меня мы выкурили по сигарете, стоя у центрального входа. Ветер лохматил на доске объявлений края записок, написанных от руки. Чаще всего встречались "Ищу...", "Разыскивается...", и варианты вроде "Толик Клебанов, нас переселили в Киев на ул. Гончарова, дом...", "Валя Г., найди меня в пионерлагере, корпус...". Очень часто встречалось слово "война" - так местные называли аварию и все, что происходит после нее. "Ищу Виктора Д., до ВОЙНЫ был механиком дизельной 3-го блока...".

Стена Чернобыльского плача.

Я передернул плечами. Стало не по себе.

Небо снова расквасилось дождем. Генык отправился в прачечную, а я, узнав, что грузившаяся в этот момент на площади команда едет в родную "Чапаевскую", напросился в попутчики.