Так и разошлись они, а по осени выдали Настю замуж. Все это время мысли о ней не покидали его. Скучать, правда, особенно не приходилось. У боярина Евпатия не засидишься.

Все время при деле. И воинскому ремеслу обучиться надо, а то и гонцом в дорогу, не зная покоя и устали. Много спрашивал боярин, но и одаривал по старанию. Случалось, и прогонял кого. Андрейка же со всем справлялся не худо. В задирах не ходил, но и спуску не давал. И что особенно нравилось боярину, в застолье за хмельной чаркой не тянулся.

Время стояло хоть и тревожное, но мирное. Не забыть Андрейке, как в первой настоящей сече пришлось побывать. С княжьим сбором[43] малой стражей обоз тогда сопровождали. Пробовали лиходеи обоз пограбить. Да не тут-то было. Одолели налетчиков. Первый раз обагрился кровью тогда меч парубка. Ох и худо было после той сечи на душе. Ни есть, ни пить не мог, но виду не подавал. А все одно от сотника Митяя скрыть ничего не удалось. Не насмешничал над ним Митяй. Понял все. Подъехал по-тихому, когда других рядом не оказалось, и сказал по-отечески:

– Не горюй, молодец. Все мы у Бога на виду… Что душа горит, это ничего. Пройдет. По первости завсегда так… Дело наше служилое – хошь и грех на душу, а по-другому не выйдет… Не тужи… Меду попей. В церкву сходи… Полегчает… А коли не полегчает – другая у тебя дорога.

На том и разъехались.

Послушался совета Андрейка. Затуманил хмелем голову, а протрезвев, в церковь отправился на исповедь. И отлегло на душе у парубка. Однако для себя решил: как только встанет на ноги боярскими милостями, будет просить отпустить его со службы. Никому о том не обмолвился и словом. «Эко видано, с такой службы уходить. Не бывало такого, пока ноги носят милостника».

А скучал Андрейка не только по отцу с матерью. Бывало, чудилось ему, как раздувает он мехами горн в отцовской кузне, как раскаленный металл под его ударами принимает форму.

Потому, выйдя на улицу вечером, отправился он смотреть кузню. Поставили ее рядом с небольшим болотцем, где раньше добывали руду. Со временем уже совсем высохшее болотце поросло осокой и превратилось в неудобье. Руды там не стало, а кузня так и осталась стоять на старом месте. Обойдя кругом, Андрейка остановился стоять у небольшой домницы. Она почти остыла. Недалеко валялось покореженное железо.

Приоткрыв ворота, он заглянул внутрь. «Все на своем месте». Подошел к мехам, взялся за увесистый поручень. Ох и тяжел же он был для него когда-то. Осторожно потянул вниз, еще и еще. Горн фыркнул и сдул остатки золы в печи. Оглядевшись еще раз вокруг, он вышел прочь.

Народ с лугов возвращался по домам. Громкие ребячьи голоса доносились со стороны реки. «Не грех бы и самому ополоснуться, как бывало, – подумал Андрейка, – до бани еще дойдет дело». Исхоженным путем он направился к реке и сразу отпрянул за прибрежный куст. Стайка девиц, разогнав ребятню, резвилась в воде. Хохоча, они выскакивали из воды и снова бросались в нее. Одна, отстав от подруг, выбежала прямо напротив его. Он узнал Настю. У Андрейки все похолодело внутри. Он увидел ее нагое девичье тело. Силился отвести глаза, помня, как родитель внушал: «Блуд и гордость изгоняти…» А Настя тем временем прошла мимо, покачивая крепко сбитыми лядвиями[44], распустив свою тугую косу.

Нахлынувшее оцепенение стало оставлять Андрейку, повернувшись, он прошмыгнул дальше в кусты. «Не ровен час увидит кто, – устыдился он своего любопытства, – не годится княжескому гридню[45] нагих девок высматривать».

Где-то рядом хрустнула сухая ветка. Перед ним тайком от реки уходил незнакомец.

Беглец

Хорошо в спокойный летний день в лесу – птицы поют, деревья покачивает легким ветром, а они, поскрипывая, словно отвечают ему. Только тяжело на сердце у Тереши. Не радуют его ни летний день, ни птицы. А бывало, любил он птиц послушать. Тайком уходил из родительского дома на ближний луг, ложился ничком и слушал, пока отец на работу не выкрикнет. Не раз доставалось ему за это. Да то разве обида… Ушло время. В неурожайный год похолопили всю их семью. Пришлось занять жито у боярина. А отдать сполна не смогли. Год проходили в закупах, а потом и холопство подступило. Разве ж боярские прихвостни упустят вольного человека к рукам не прибрать. Но лихо настало, когда попала на глаза боярину сестра его – Улька. Девка видная, да и не больно кроткая. Житья совсем не стало. Век будет помнить Тереша тиуна Власа. «Чтоб ему…»

Но недолго Власова палка гуляла по Терешиному хребту. Не выдержал он боярской неволи. Обломал ту палку об тиуна и совсем уж было хотел придавить, да греха убоялся и ушел в бега. Вот и идет теперь, не зная куда. Хорошо, мир не без добрых людей, а то давно бы с голодухи преставился. В чем был, в том и ушел. Днями забрел в глухомань, так что чуть в болоте не утоп. Насилу выбрался. Третий день ни крохи хлеба во рту. Заплутал крепко. Силы стали покидать беглеца.

«От неволи ушел, чтоб в лесу сгинуть», – подумал он, опускаясь на землю. До того устал, что закрыл очи и лежал так долго-долго, не в силах подняться.