Читаем Лидина гарь полностью

На том их разговор и оборвался. То ли действительно они исчерпали давно обдуманное и теперь выраженное в словах, то ли торопить не хотели слово, зреющее в их умах, но не наполненное еще чувственной и умственной энергией. Марина к тому времени куда-то ушла и про свои чудо-грамотки не рассказала. А Селивёрст Павлович засобирался на мельницу. «Пойдем-ка, Юрья, пока светло. К вечерним сумеркам на мельнице будем». И сколько его ни отговаривал Варфоломей Васильевич — не отговорил. Он собрал Юрью, снова усадил его в санки, а Варфоломей Васильевич проводил их за реку…

Мороз жег лицо Селивёрста Павловича, гулко потрескивал в заснеженных ельниках, и колкая пыльца летела с верхушек деревьев. Полозья санок визгливо скрипели на затвердевшей колее. Юрья в тепле своей малицы размяк и тихо дремал. А Селивёрст Павлович был целиком занят собственными мыслями. Разговор с Варфоломеем Васильевичем обострил, казалось бы, давно умершие мысли, о которых он забыл много лет назад. «Но ведь не забыл, более того, до сих пор они больно жалят!..» На память пришел разговор с Клочковым в Москве, после революции, когда он их с Егором назвал «темными аввакумовцами». Только теперь он понял подлинный смысл, который вкладывал Клочков в эти слова. «Сокрушительную силу правды Аввакума Клочков считал темной… Эта сила была направлена и против Клочкова, ясно… Но почему он осторожничал? Боялся? Не рассчитывал, что мы поймем его, примем его точку зрения? Он был раздражен, судьба России была уже не в их руках…»

Это мучило его, но ответа он не находил…

За грустными мыслями о жизни своей он не заметил, как подошел к мельнице… Подхватил Юрью на руки, внес в тепло избы, натопленной с утра… «Надо понять, что происходит с правдой, надо развязать этот узел… Подрастет Юрья, что я ему скажу, что открою? Или мы — «темные аввакумовцы», не ведавшие, куда их вели, или мы — соль и свет земли, народ, сам, по своему уму, нраву, характеру и здоровью, выбравший единственный, начертанный ему мировой судьбой путь в этой жизни…»

Все дни после Засулья, пока я жил на мельнице, Селивёрст Павлович был занят какими-то своими мыслями. Подолгу молчал, погруженный в книги, которые остались от Шенберева, что-то сосредоточенно записывал в толстую амбарную книгу, почему-то хранившуюся в тайнике. Хотя в доме его все было на виду, открыто и ничего не пряталось. Уходя в деревню, он даже мельницу никогда не закрывал на замок. «Мало ли какая заблудшая душа потеряется, все спасение… В лесу живем, чужих не бывает… А кто с дурным намерением придет, его и замки не удержат…»

В конце недели он отвез меня в Лышегорье и, не задерживаясь, вернулся на мельницу.

Начались тоскливые дни учебы, именно начальные классы оставили у меня в памяти такое чувство. Учительницы менялись каждый год, совсем молоденькие, сразу же после педучилища, ничем толковым они увлечь не могли, жизнь за стенами школы была интереснее, сложнее, разнообразнее, а школа была чем-то принудительно-обязательным. К тому же жизнь взрослых мне была ближе и понятнее, чем заботы ровесников. Еще с тех, совсем ранних, лет рядом со мной всегда был зрелый, умный человек. Сначала — дедушка Егор Кузьмич, потом — Селивёрст Павлович, Афанасий Степанович, Тимоха…

Вот на эту зиму, первую после смерти Егора Кузьмича, ближе всех оказался Афанасий Степанович Полденников. Человек он в Лышегорье — новый, приезжий. Работал колхозным конюхом и был близким другом Егора Кузьмича и Селивёрста Павловича.

Я чувствовал, что со смерти Егора Кузьмича для меня начинался новый круг жизни, настолько остроосознанно я воспринимал пережитое за последние месяцы и связанное с жизнью и смертью дедушки Егора… Все прошлое как бы отступало, давая дорогу новым впечатлениям, переживаниям, новым чувствам и новым, не по возрасту ранним, человеческим открытиям и испытаниям.

…После школы, забросив домой книги, я бежал на конюшню к Афанасию Степановичу и пропадал там целые вечера. Помогая ему разносить сено по кормушкам, гонял лошадей к колодцу на водопой. Хлопотал, поспевая за Афанасием Степановичем во все углы конюшни.

А он приветил меня, был разговорчив, обсуждал вслух всякие деревенские заботы, находя во мне терпеливого слушателя… Я же готов был на всё, лишь бы побыть лишний час возле лошадей.

Сам Афанасий Степанович очень любил лошадей и берег их. И в бережливости этой был требователен до невероятности. Если кто-нибудь из колхозников возвращал лошадь с натертыми плечами, то назавтра виновнику предстояло объясняться с председателем. Такую неистовую привередливость колхозники относили к чудачествам Афанасия Степановича и даже посмеивались над ним, однако председатель колхоза поддерживал его всячески и нередко наказывал виновных.

Люди ворчали на конюха, но не обижались. И уж в следующий раз сами без лишних слов затягивали потуже подгузник, хомут, чересседельник. А когда они это делали, то получалось, что и лошадь лучше работала.