Читаем Лидина гарь полностью

Обыкновенно в полдень к пруду выходила дочь Клочкова, садилась в сторонке и подолгу наблюдала, как они тянули сетку, чистили ее от мусора и снова закидывали. А если случалось, что кто-нибудь из них сваливался по неосторожности в воду, но особенно если Селивёрст, она вдруг, не скрывая тревоги, охала, сочувствовала, невольно смущая их своей участливостью, и бежала в дом за стаканом горячего чая и стопкой водки.

Они всякий раз отговаривались, мол де, неудобно им принимать такое внимание, но в конце концов она настаивала на своем, и дело завершалось искренними благодарностями. С тех пор они стали называть ее Наденькой и как могли заметить, ей доставляло это немалое удовольствие.

Вскоре их наконец откомандировали в полк. Они благодарно попрощались с хозяевами и особо тепло, с сердечной признательностью, с дочерью Клочкова.

Вновь началась служба. Иногда они вспоминали Перхушково, как им хорошо и ладно там работалось, опять же вспоминали, конечно, и воздух пряный, и лужайки, и соловьев, что пели по утрам под окном, и так близко, так звонко, словно пушки палили, бывает же вот такое! Но как-то ни разу не в шутку, не всерьез не произнесли вслух имя Наденьки, будто напрочь забыли ее…

«Удивительно, — думал теперь Селивёрст, — ведь этим могло бы все и закончиться. Светлое облачко мелькнуло на небе и проплыло мимо. Глазом его запомнил, но уж никогда больше оно не повторится, а вот в жизни людской может тебе выпасть и еще встреча, и может иметь продолжение, и даже определить твою судьбу… Велик мир, велика земля, а и на ней тесно бывает, как в деревне, не разминешься… Удивительно…»

Он встал с постели, чувствуя, что вряд ли уж уснет, и сел к окну, долго смотрел в поля, на медленно катившееся за лес солнце, смотрел неотрывно на медно-раскаленный, со светлыми прожилками шар и умиленно шептал:

— Ах, это диво — белые ночи… Красота-то какая, неужто на земле есть еще такое место, как наше Лышегорье, — и сам своим мыслям в лад качал головой, приговаривая: — Вот диво так диво. Свет круглые сутки, и никакой тьмы и черни мрачной. Свет — вот диво природы нашей северной и души человеческой. Могу ли я вновь оставить красоту такую, могу ли.

И почувствовал, как неприятно изнутри вырвался сдавленный, отяжелевший недуг и бесовой дрожью потряс все его тело. Слезы застлали глаза, он оперся головой о косяк окна и замер, ожидая, когда пройдет приступ.

Ночь незаметно растопилась в первых лучах солнца, и он совсем успокоился, когда оно, на миг спрятавшись за дальним лесом, снова пошло в гору, на восход. Неожиданно почувствовав себя бодрее, тут же захотел он заняться каким-нибудь делом. В поисках занятия наткнулся на ящик в углу, о котором ему говорили что-то еще в первый день его приезда. Но за болезнью он забыл обо всем, и, конечно, о ящике с книгами Лидиного постояльца.

Ящик был не заделан. Селивёрст легко приподнял крышку, откинул ее, снял легкое домотканое покрывальце и озадаченно посмотрел на книги в старинных толстых обложках, аккуратно и плотно уложенные одна к другой, по самую верхнюю кромку. Он мягко скользнул ладонью по шершавым переплетам, стирая давнюю пыль, и заинтересованным взглядом пробежал по вспыхнувшим золотистым названиям: «Сочинения Пушкина», Гомер «Илиада», «Сочинения Платона», «Сказания русского народа»… Ему показалось это последнее название несколько неожиданным, и он, подтолкнув книгу в сторону, легко извлек ее из ящика.

Вернулся к окну, сел поудобнее и открыл титульный лист: «Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым». Перевернул страницу, другую и наткнулся на слова, поразившие его: «Все здесь описано с подробностью, как было в старые годы, прежние, во те времена первоначальные…»

— Эко, как было?!-Да ведь по-всякому было, — раздумчиво повторил он про себя, а взгляд его скользнул дальше по строкам:

«Наши предки любили более чудесное, поражавшее их воображение, любили более великое, поражавшее их ум, любили более ужасное, оцепенявшее их чувства…» Он невольно вернулся к началу этой фразы и прочел еще раз, наслаждаясь могучей внутренней силой, заключенной в ней. «Какое, однако, светлое, ясное наблюдение! И верно ведь, поубавилось в нас простодушия сердечного… Поубавилось, куда ни кинь, — но горечи ему эта мысль не причинила, не ранила, он спокойно размышлял, углубляя ее. — А простодушные-то сердца, они мягки и податливы и на горе, и на утешение, и на радость, и на легковерный вымысел. Тогда и душа натруженно страдает, открывая для себя и чудесное, и великое, и ужасное… Во всем, что исстари проживал народ наш, в страхах его, суевериях, видениях и игрищах — во всем жила, проявлялась и множилась его духовная сила. Особенно у нас, на Севере. Точно подмечено, точно», — размышлял он, бегло оглядывая книгу, пока не попал на страницу, заставившую его суеверно вздрогнуть.

— Черно-кни-жи-е, — медленно прочел он, словно еще не смел сложить слова эти вместе.

Мягкое тепло волнения хлынуло изнутри, как это бывает, когда мы прикасаемся к чему-то вроде бы таинственному и навсегда сокрытому от нашего глаза, а тут нечаянно, в оказии, явившемуся.