Читаем Лидина гарь полностью

— Когда мы ехали с тобой в Лышегорье, — голос Селивёрста звучал тихо, — то я, в ожидании встречи с Лидой, довольно помучился. И даже не раз пожалел, что поехал с тобой, хотя и не признавался. Тревожно мне было, я все думал, как встречусь с ней, как в глаза ей погляжу, что скажу?! Фу-ты, неладная… — Он тяжело перевел дыхание, помолчал и продолжил: — Ведь собственно, сказать-то мне было нечего. Полюбил другую?! Так и напиши, чего молчал, на что надеялся, почему так безжалостно и долго мучил?! И все справедливо, и ни на один из этих вопросов, правду сказать, не было у меня сколько-нибудь вразумительного ответа. Одна отговорка — война. Потом шальная мысль: «А что, если прежнее нахлынет, любовь юношеская, чистая, святая, и переборет все во мне». Словом, Егорушка, скверно все это. Не знаю уж, заметил ли ты маету мою. Только… — Он горько махнул совсем ослабевшей рукой и вновь умолк, переводя дыхание и пытаясь успокоиться от волнения, которое нахлынуло на него.

— И правда, в дороге-то сумеречно на душе у тебя было, — поддержал его Егор, чтобы дать отдохнуть чуть-чуть Селивёрсту. — Сумеречно. И беспокоить тебя не хотелось, видел я, что глубоко ты в себя заглядываешь, до дна черпаешь.

— Как не заглянешь, вина на мне уж больно тяжелая, я даже лицо-то Лиды через столько лет ясно представить не мог, как солнце в тумане теплится, греет, а вроде бы все бесчувственно, не обжигает, не горячит. Вот как, Егорушка, было-то… Даже привычки Лиды, которые, как мне казалось, я особенно любил в ней, забылись, потеряли остроту. И при мысли о встрече озноб прошибал. Страшно было, муторно до неприятности от вины своей. У тебя все-таки дети растут, а тогда и жена, даже после долгой разлуки, жена… А у меня что?! Столько лет прошло, а она все вроде бы девица при живом-то муже, могло ли так быть. Это ж какую волю надо иметь столько лет ждать да томиться.

Селивёрст опять задохнулся и замолчал.

— Ты через силу-то не говори, не спеши, обождем, успеем еще, — склонившись над ним, тихо запришептывал Егор, настороженно чутким голосом своим желая его успокоить и обойти трудный разговор.

— Намолчался я, Егорушка, темные мысли покоя не дают, надо бы душе-то облегчиться, освободиться.

Глаза его заволокла матовая дымка, будто отрешился он в тот миг от всего и угас раньше назначенного судьбой срока.

Егор испуганно придвинулся поближе и припал легонько к его груди.

— Не тревожься, Егорушка, отдышусь чуток, поговорим немного еще, не уходи. В Наркомат-то ты сообщил что-нибудь?

— Сообщил, как ты просил: мол, дел тут много, и также Наденьке написал, чтобы не тревожилась.

— Ты написал ей? — Селивёрст приоткрыл глаза и внимательно поглядел на Егора. — Если еще соберешься писать, правду ей не пиши, она ведь пешком придет, если узнает, что я болен. Добрая душа-то у нее, добрая, бескорыстно легка и податлива. Но теперь она вряд ли поможет, и уж ты ее без меня не зови.

Селивёрст опять умолк на несколько дней, тяжелые ознобы сменялись горячкой, беспамятством, и Егор решил позвать Марфу-пыку, чтобы она травами да примочками помогла. Та долго ощупывала, осматривала уставшее от болезни тело Селивёрста и, подумав, сказала: «Мои травы, Егорушка, не пэ-п-по-помогут… Жди, когда все болести у него пэ-п-п-пройдут — лихоманка, трясуха, гнетуха, ломовая, маяльница. Всем этим он отболеть должен. Уж тогда огнёва пэ-п-падет на него, последняя и самая тяжелая болесть, тут и по-по-подумаем, как к жизни его по-по-вернуть. Душа у него пе-пе-перенапряглась, восп-п-п-ламе-нилась, зря на гарь-то он п-п-пошел. Зря…» С тем и удалилась.

А наступили сенокосные дни — надо было выезжать на пожни. Егор медлил, тянул, надеясь, что вот-вот наступит у Селивёрста перелом, но так и не дождался, поехал на сенокос. Смотреть за Селивёрстом, по общему совету и согласию, оставили Машу — младшую сестру Егора, девушку тихую, заботливую.

Болезнь малость поутихла, и Селивёрст снова возвращался к жизни. Теперь уже, приезжая, Егор рассказывал ему, как идет сенокос, какие сочные да пахучие травы поднялись на Нобе, и рассказами этими все хотел отвести подальше разговор главный, хоть и понимал, что времени после их отъезда из Москвы прошло довольно много, далеко на второй месяц перевалило, и про себя считал, что Селивёрсту надо бы сообщить в Наркомат что-то более определенное, а может, и о болезни написать, но предложить не решался.

А в один из приездов, увидев, что больной вроде бы совсем приободрился. Егор осторожно завел разговор, надеясь, что и сам Селивёрст этим же беспокойством мучается.

— Зря ты, Егорушка, хлопочешь, — вдруг ответил ему Селивёрст. — Ехать-то бы надо, да не готов я еще ни умом ни сердцем. Подожду, пока поправлюсь, а тогда остальное будет пояснее, подождем, повременим чуток.

— Может, все-таки напишем в Москву, там небось вовсю беспокоятся.

Егор еще не понимал до конца, что мог задумать Селивёрст, но предполагал, что тянет он явно неспроста.