Прозвонил колокольчик, позвал ребят обедать. А вслед за обедом подошел к дверям тихий час. Загудел за воротами автобус. До свидания, родители! До свидания, мамы, папы и дедушки! До свидания, сестра Зина!

Зина, прощаясь, поглядела Изюмке в глаза:

– Изюмка, ты ничего не будешь от меня скрывать? Ты все-все будешь мне рассказывать?

– А про что?

– Ну про все, что с тобой случится, куда ты будешь ходить, с кем ты будешь водиться. Про все будешь мне рассказывать?

– Буду про все, – серьезно ответила Изюмка.

– Как маме, да?

– Как маме.

Изюмка снова обхватила руками Зину за шею и прижалась носом к ее щеке.

Автобус гудел, звал Зину. Зина крепко обняла Изюмку, прошептала: «До свидания!» – и побежала к автобусу.

– Катя, пойдем чай пить! – сказала Полина Аркадьевна. – Сегодня твои любимые ватрушки с творогом!

Изюмка еще минуточку постояла у ворот. Там за воротами опять было тихо, только перекликались птички и шептались деревья. Изюмка повернулась и, подпрыгивая, побежала пить чай.

БЕСПОЛЕЗНЫЙ РАЗГОВОР

Вальцовщик Стрешнев знал слесаря Клетки на: они в одной смене работали на заводе, иногда возвращались смеете домой. Но Стрешнев, всегда трезвый и сдержанный, не искал дружбы с Иваном Клеткиным, а скорее сторонился его.

Клеткин был кроткий и тихий человек, но до первой рюмки. Выпив, он сразу преображался. Он вдруг начинал повышать голос, с каждой фразой все выше и выше. Он стучал себе кулаком в грудь и кричал, что никого не боится, что, наоборот, скоро все другие его забоятся. Он начинал приставать к знакомым и незнакомым и грозно спрашивал: боятся они его или нет. Нет? Ну тогда он сейчас покажет, кто он такой, и все узнают, можно ли его бояться.

Маленький слабый слесарь Клеткин лез в драку с кем попало. Никто с ним не связывался, просто отталкивали его или, сжалившись, уводили домой. Стрешнев брезгливо проходил мимо. У него все это не вызывало сочувствия, наоборот, было противно.

– Слабость! – иногда говорил кто-нибудь из товарищей, снисходительно махнув рукой.

– Распущенность! – возражал Стрешнев. – Свинство, и больше ничего.

И разве думал он, что когда-нибудь пойдет к Ивану Клеткину разговаривать о своем сыне и что Иван Клеткин в какой-то мере будет решать его судьбу!

С потемневшим лицом, с заострившимися скулами Стрешнев постучался в квартиру, где жили Клеткины. Еще из-за двери услышал он пьяный голос:

– А! Вы меня ни во что не ставите? Ни во что? Молчать! По струнке ходить! По одной половице! Ну?

Стрешнев вошел в комнату. Иван Клеткин сидел, развалясь на стуле. Одна нога его была в сапоге, другая путалась в портянке.

Жена молча убирала со стола. Она сегодня, ради воскресенья, постелила чистую скатерть, поставила букетик душистого горошка, приготовила хороший обед. И сама приоделась: белое в синюю полоску платье молодило ее. Утром, когда муж вышел купить папирос, она весело ходила по прибранной комнате, заглядывала в зеркало и улыбалась от удовольствия. Она, оказывается, еще и не старая совсем, глаза у нее еще яркие, серые с блеском. Просто жизнь у них какая-то нескладная: муж то пьяный, то больной, парень от рук отбился, ни праздника, ни буден, все не так, как надо…

Но теперь все будет иначе. Вчера ее портрет – портрет крановщицы Ксении Любимовны Клеткиной – был напечатан в многотиражке на заводе. Ее поздравляли, она видела вокруг себя столько добрых лиц, столько улыбок, что и сама вдруг вся просветлела и заулыбалась.

Вот тут и созрело решение взять в свои руки домашнюю жизнь, потребовать от мужа, чтобы перестал пить, поговорить, может, поссориться, пригрозить… Ссориться с Иваном не пришлось, он сразу со всеми ее доводами согласился.

– Да что ты, неужто мне дороже водки ничего нет? – сказал он, сделав изумленные глаза. – Ведь это я так, сдуру. А захочу бросить, так сразу и брошу. На что мне она? У меня знаешь какой характер? Как скажу, так и будет.

– И что с Яшкой делать, тоже в сам-деле подумать надо. Не то учится, не то нет. Учительница приходила, жаловалась. Пионеры житья не дают, пристают, требуют чего-то. А я – что говори, что не говори, – не слушает. Отцовская рука нужна, Иван!

– А как же? Подожди, я за него возьмусь. Он мою руку живо почувствует!

Только вчера были все эти разговоры и приняты все решения. Утро началось тихое и веселое, словно что-то новое, хорошее вошло в давно запущенную, безрадостную квартиру. Ксения Любимовна приказала Яшке чисто умыться, дала ему голубую рубашку. С песенкой, которую любила напевать когда-то в молодости, принялась готовить завтрак. Даже кофе сварила сегодня, хороший крепкий кофе, праздничный запах которого пошел по всей квартире.

Потом Иван ушел за папиросами. И вернулся вот только к обеду, и в таком вот виде… Мечты сразу разлетелись, все погасло. Нет, не вырваться им из этой тоски, никому не вырваться – ни Ивану, ни ей, ни Яшке. Нет, все останется как было, и жизнь пойдет все так же, кувырком и кое-как. И как могла она поверить этому человеку?