Читаем Лягушки полностью

Спектакль вышел смешным, трогательным. Кассовым, но не пошлым. Ковригин ходил на все вечера с участием Натальи, и каждый раз, когда звучал смех, а звучал он подолгу, Ковригин мрачнел и будто перемещался в тела двух дам, закопанных палачами у Василия Блаженного где-то под ногами обречённых стрельцов, плачущих баб, тележных колёс, воткнутых в землю алебард, сапогов преображенцев, теперь, уж точно, не потешных воинов. «Этак я и вовсе переселюсь под землю Красной площади», – пугался Ковригин. Тем более что он не забывал о своей странной особенности, известной и Мстиславу Фёдоровичу Острецову, не только известной, но и усердиями Острецова вынудившей Ковригина слиться (или хотя бы воссоединиться) с натурой отца и отправиться в путешествие по тайникам Журинского замка. Но тогда была возможность или даже необходимость вернуться Ковригину к реалиям жизни. Теперь же он мог и впрямь переселиться в души закопанных женщин и застыть в них. Не важно, существовали ли эти женщины когда-либо или были придуманы им. Вычитанные некогда сведения о них Ковригин так и не мог теперь отыскать.

Естественно, о своей душевной тревоге (или неуспокоенности) Ковригин ни словечка не выложил Наталье. И дурно было бы нагружать её своими неизвестно какого рода, будем считать, все же литературными, заботами. И вредно было бы для её здоровья. И хотя Ковригин положил считать персонажей тетрадки «Софьи» именно литературными персонажами, всякие соприкосновения с ними чужих оценок или просто мыслей «по поводу» вызывали в нём обострение чувств. Скажем, совсем недавно Ковригин услышал высказывание начальника школьных парт, переустроителя знаний на всех фронтах до уровня решений сканвордов: «Гуманитарное образование ведёт в никуда…» Любознательный и свирепый мальчонка из сел Коломенского и Преображенского гуманитарного образования не имел. А вот Софья Алексеевна с детства была соученицей Сильвестра Медведева (отстаивавшего право каждого человека «рассуждать» и отправленного за это на Лобное место) и выслушивала уроки «свободных наук» Симеона Полоцкого. Она вместе с братом Феодором Алексеевичем, устанавливавшем в русской музыке нотную грамоту, намерена была устраивать и первые в России университеты. Хотя при этом в идеалы её трудно было поместить. «Какой могла быть Софья? – писал И. Крамской, кого личность Софьи Алексеевны несомненно, привлекала. – Ведь точно такой же, как наши купчихи, бабы, содержащие постоялые дворы и т. д. Это ничего не значит, что она знала языки, переводила, правила государством, она в то же время могла отодрать девку за волосы и пр. Одно с другим вполне уживалось в нашей старой России». С этим можно было бы и поспорить. Всё же Софья жила по установлениям, переступить которые ей было трудно. Братец её, избежавший в детстве и в молодые годы влияний гуманитариев, подобных комплексов не имел… На дыбы! Стало быть, на дыбы! Начиная со стакана водки в утренний час! Да какого стакана! В Питере, в доме Петра Великого, экспонатом был выставлен сосуд, предлагаемый каждое утро денщиком юному царю. Вместителен был сосуд!

«Всё! Хватит!» – возмутился Ковригин. Раз никак не может отстать от него дама из семнадцатого века, значит, надо забыть о ней! Идёт же работа над «Лобастовым»! Весело идёт, в удовольствие!.. Ну, конечно, надо забыть! Легко сказать. Так она и даст забыть. Была уже в жизни Ковригина другая дама из того же семнадцатого века. Марина Мнишек. Пока Ковригин не поставил в сочинении о ней точку, успокоиться она не могла и Ковригина заставляла маяться. Но в случае с Софьей до точки далеко, он, Ковригин, её ещё мало знает и плохо понял, а спешить нельзя и надо с терпением копить, может и годами, знание о царевне Софье Алексеевне. И Ковригин уговорил, успокоил себя. Хотя бы на время. Так ему показалось.

Но тут позвонила Рита Гусельникова и предложила приехать в Ново-Девичий. Забелённую стену над прудом снова пачкали своими упованиями, просьбами и молитвами фанаты страдалицы Софьи Алексеевны. Снова были отправлены на подвиги милиционеры.

– Вот тебе и мода! – восклицала Гусельникова. То ли в радости. То ли в отчаянии.

– Я тебе верю, – сказал Ковригин. – Приехал бы сейчас поглазеть, да времени нет. Скажи-ка, были ли подземные ходы в палаты Голицына в Охотном ряду и в палаты Шакловитого рядом с нынешним подарком городу ретушёра Шилова?

– По всей вероятности, были, – сказала Гусельникова. – Но Софья, если ты имеешь в виду её любовные дела, вполне могла обойтись и без подземных ходов. Она была хозяйкой в Кремле и в своих дворцах. В огромном дворце на Воробьёвых горах, в частности. С четырьмя мыленками-банями на первом этаже…

– Но, возможно, рассудительный канцлер Василий Васильевич подумывал о своей деловой репутации и соблюдении приличий, а потому и нуждался в подземных ходах?

«Да что я привязался к каким-то подземным ходам? – удивился Ковригин. – Представил, что ли, некогда себя царевной Софьей, при свете факелов пробирающейся в дом необходимого ей человека? Глупость какая! Будто липучкой приклеенная!»