Читаем Лягушки полностью

Свиридова хотела было поинтересоваться, отчего вывоз Ковригина назначен (и кем?) именно на двенадцать часов и именно ночи, но указание не жечь костры утянуло её соображения к фильмам о войне, где наши партизаны (или фрицы-диверсанты) кострами высвечивали место посадки секретного самолёта. Значит, подумала Свиридова, вывозить Ковригина решили секретным самолётом (или вертолётом?). С чего бы это? Неужели Ковригин важен для государства так же, как он важен для неё, Натали Свиридовой? Сейчас же в ней снова ожила досада на саму себя. Никогда она не проявляла себя женщиной навязчивой. А тут… Не спросив на то его согласия… Все их с Ковригиным отношения казались ей сейчас банальностью или даже глупостью. Хватит. Если прилетит за Ковригиным самолёт, решила Свиридова, она в него по трапу взбираться не станет. Тихо постоит в сторонке, и всё.

Доберётся до Москвы автобусами и пассажирским поездом времен Чингисхана.

Пусть бранят её сейчас в Москве самыми окаянными словами, пусть ногами топочут при упоминании о сорванных ею контрактах и гастролях, пусть выписывают штрафы и разоряют её до копейки, ей на всё наплевать. Ковригин найден, приведён в чувство, цел и если немного не в себе, московские эскулапы его подлечат.

Хуже всего то, что она ему чужая.

Сидит над сохраненными в степи тетрадями и что-то строчит в них. А её для него нет.

– Сашенька, – подошла к Ковригину Свиридова. – К двенадцати часам ночи надо будет быть в сборе.

– Зачем? – на Свиридову не взглянув, спросил Ковригин.

– Дувакин просил. Возможно, за тобой прилетят…

– Воздушный корабль, – кивнул Ковригин. – В двенадцать часов по ночам из гроба встаёт император. Или полководец. Полководец и император.

– Какой воздушный корабль? – удивилась Свиридова. Принялась вспоминать нечто ей прежде известное.

– Мотоцикл, то ли японский, то ли американский, пристрекочет на нём девушка Алина и вывезет нас из Аягуза…

– Мы не в Аягузе, – сказала Свиридова.

А Ковригин уже выводил слова на бумаге, меняя тетради, причём делал это быстро и с жадностью, будто бы оголодал без буковок, а текст обдумал и пережил и теперь не мог удерживать его внутри одного лишь себя.

Из бабьего любопытства Свиридова подошла к столу Ковригина в надежде уловить, о чём ведёт записи человек, увлечённый свирелью козлоногого мужика. Но Ковригин тут же закрыл тетради. И даже заслонил слова, выведенные им на обложках тетрадей.

От чужих глаз.

Чужие глаза. Чужая.

«…прибудет ночью на мотоцикле девушка Алина…» – бормотал Ковригин.

Вернулся в дом хозяин Илья Артамонович, доложил:

– Поле чистое, ровное. Если могут помешать ворота с сетками, их уберём. Света в соседних домах в двенадцать часов просили не зажигать. И на чём же таком таинственном Александра Андреевича будут вывозить?

– Александр Андреевич, – сказала Свиридова, – считает, что на мотоцикле…

– Эко его путешествие-то разморило, – расстроенно прошептал Поскотин. – И баня, выходит, не помогла…

– Возможно, дело не в бане, – сказала Свиридова, – а во мне…

Ковригин снова писал, отказывался от еды и, скорее всего, не соображал, кто с ним и о чём разговаривает. «Так он, – встревожилась Свиридова, – отсюда никуда не двинется, пока не испишет обе тетради». И тут же сказала себе: «Тебе-то что!»

Однако в одиннадцать часов Ковригин сам напомнил Свиридовой и Поскотину о том, что ему надо быть в сборе и для возвращения в Москву иметь приличный вид. Вчера, перед баней, Свиридова коротко постригла Дервиша и с помощью Ивана Артамоновича убрала с его подбородка и щек походную щетину. Но сейчас, подойдя к зеркалу, Ковригин выразил неудовольствие отросшими за день волосками. «Где моя бритва?» – спросил он. По предположению Свиридовой, все его вещи остались в Синежтуре, она же не имела прав и полномочий забрать эти вещи, кто она ему, никто, чужая… «Ну да, – кивнул Ковригин, – так всё и было…» На последние слова Свиридовой Ковригин не обратил внимания. Или признал их правоту.

В дорогу к футбольному полю и к средству вывоза Ковригин отправился в ношеных, но опрятных одеждах Ивана Артамоновича. Выглядел в них (он был выше Поскотина) странно, а для кого и смешно. Багажом были у него лишь две известные нам тетради, он нёс их, прижав к груди, то и дело взглядывал на них, не потерял ли?

Иногда он бормотал: «… Мотоцикл… девушка Алина… секретное оружие…» «Алина, пусть будет Алина, – думала Свиридова. – Это уже не моя жизнь…» Но вспоминала: Ковригин рассказывал ей о каком-то мотоцикле и девушке Алине…

Мобильный Свиридовой уловил дальний сигнал, и женским голосом было указано ничего не пугаться, ничему не удивляться, а постоять у футбольного поля ещё пять минут, до двенадцати.