– Ну, что же! – встал Острецов. – Унижать себя уговорами я не стану.

– Полагаю, что ваши специалисты разберутся во всём расторопнее и толковее меня. А за подносы ещё раз спасибо, – сказал Ковригин, – я их отвезу в редакцию «Под руку с Клио». Там на стенах им найдётся достойное место.

– Александр Андреевич, – тихо и, пожалуй, печально произнёс Острецов, – как бы не пришлось вам потом пожалеть о своём отказе участвовать в поисках Елены Михайловны…

– И Вера Алексеевна Антонова считает, что Хмелёва изюминой запечена в стене? – задумался Ковригин.

– С ней у меня разговоров не было. Я передам ей от вас приветы. Если вы, конечно, не возражаете…

– Буду вам очень признателен…

И минут через пять джипы бесшумно и как бы кротко отъехали от калитки Ковригина.

43

«Больше недели без еды и жидкостей! Цепью прикована в простенке! – размышлял Ковригин. – А на чистейшей репутации Острецова расплываются пятна. Чушь какая!»

Вовсе не собиралась, полагал Ковригин, Елена Михайловна Хмелёва возвращаться в Синежтур и уж тем более – к цепям секретных комнат.

Впрочем, пойми попробуй направления мыслей нынешних баб и их игры!

Сюжет приключений синежтурской примы, на время пожелавшей стать и китаянкой, толкованиям не поддавался.

Но, может быть, сюжет этот он, Ковригин, принялся толковать неверно. Или не с того бока. Следопыты Острецова наверняка всё разнюхали о пребывании Хмелёвой в квартире в Богословском переулке, возможно, и записки её нашли, а Острецова для какой-то собственной пользы интересовал сейчас человек, способный вспомнить путешествия своего отца по каменным коридорам замка?

Тогда получается, что Хмелёву отловили в Москве и специально поселили в каземате приманкой для человека, необходимого Острецову (по его ошибочной блажи) для решения его проблем и загадок. Но и это было бы глупостью. А Острецов не давал поводов думать о себе как о чудовище. Или как о личности неразумной. А если он Хмелёву ещё и истинно любил, то устраивать выгодные ему опыты он мог только с её согласия. И, конечно, с обеспечением комфортного пребывания Елены Михайловны в простенке, то есть с подачей туда еды и питья, с устройством там хотя бы душа и туалетов местного водоканала.

Нет, решил Ковригин, в Синежтур и Журино его не заманишь.

Возбуждение, вызванное визитом господина Острецова (мог бы явиться в лосинах, в охотничьих сапогах, со стэком в руке), прошло, и Ковригин снова затосковал. К подвигам призвал мобильный. По дороге к мобильному Ковригин вдруг понял, что на свете есть только две дамы, разговоры с которыми не вызвали бы сейчас его раздражения. Одна из этих возникла в его сознании неожиданно, и уж совсем неожиданно стала равнозначною с сестрой Антониной.

Это соображение удивило Ковригина и чуть ли не расстроило.

Нет, звонил мужик, и именно издатель Пётр Дмитриевич Дувакин.

– Ковригин, ты спишь? – спросил Дувакин.

– Нет, – сказал Ковригин. – Я выторговал для стен редакции «Под руку с Клио» четыре подноса, они побогаче жостовских…

– Что ты несёшь! Какие подносы! – обиделся Дувакин. И тут же прокричал: – Тебя прочитала Быстрякова! Пляши! Она в восторге!

– Значит, она дура! – сказал Ковригин.

– Она не дура. И она красавица.

– Вот и женись на ней, – сказал Ковригин. – А я не разрешаю печатать моё дерьмо.

– Завтра нам необходимо подписать контракт. Спасём журнал. Если он, конечно, тебе дорог. И тебе заплатим за твоё, как ты считаешь, озорство.

– Платить за озорство безнравственно, – сказал Ковригин.

– Хорошо, не будем тебе платить. Как скажешь, – Дувакин произнёс это голосом психотерапевта, посчитавшего необходимым успокоить пациента. – И фамилию твою снимем. Заменим псевдонимом. Как скажешь, так и будет.

Ковригин не ответил. Молчал.

– Быстрякова желает с тобой познакомиться, – сказал Дувакин.

– Какие у неё глаза? – спросил Ковригин.

– Зелёные! – обрадовался Дувакин. – Изумительной красоты глаза!

– Зелёные… – пробормотал Ковригин. – К одному случаю – зелёные, к другому – фиолетовые, к третьему – дымчатые, нынешние линзы это позволяют…

– Что ты там бормочешь? – обеспокоился Дувакин. – Я плохо слышу…

– Это я так… – спохватился Ковригин. – Как же она не дура, если она приняла всерьёз все мои шальные выдумки?

– Она всё поняла, – сказал Дувакин. – Она – смешливая, с чувством юмора, от твоих страниц получила удовольствие. И им совершенно не нужны истории воздушных аппаратов и фантазии по поводу будущих межгалактических путешествий. Я не знаю их планов и расчетов, но вижу, им нужна реклама в самом неожиданном виде. Помнишь «Серенаду солнечной долины»? Что это, как не реклама нового горнолыжного курорта? Но какая!

– То есть я дорос до уровня рекламщика? – сказал Ковригин. – Ну, Петя, спасибо! Но я не продаюсь.

– А что ты думаешь о Глене Миллере? – спросил Дувакин.

– Музыка живёт сама по себе, – сказал Ковригин. – Она не подвластна никаким заказам. И кем-то выведено: «Музыка – предел объяснения мира». А слова – грешны, блудливы и корыстны. Мне плохо сейчас, потому что я не понимаю, ради чего живу и зачем что-то писал и пишу.