Теперь после первой обнаруженной стрелки Ковригину вспомнились и чертёжики отца, и суть лабиринта Черёмуховой пасти. И будто бы он стоял сейчас над подземным подходом к замку и видел все его отводы к завиткам малых лабиринтов, к тупикам с ложными, а может быть, и просто неразгаданными тремя мальчишками выходами в неизвестное, хранящее клады или тайники. Не хватило ребятам ни сил, ни терпения. Но дорога к стенам замка была ими найдена. И стрелки на кирпичах предлагали не отвлекаться, не лезть в боковые искушения, а двигаться прямо и прямо. На чертёжике Ковригина существовал как бы проспект с лукавством заманных переулков слева и справа.

Два или три раза останавливались. Но не из-за усталости. А, как принято нынче писать в отчётах технических комиссий: имел место человеческий фактор. Пытался нарушить логику и цель движения специалист Питсбург. Скандалил. У одного из боковых отводов взволновался, вслушивался во что-то или даже принюхивался к чему-то, сдвинуть его с места было невозможно, как бухарского ишака.

— Туда! — кричал Питсбург. — Это — там!

— С чего ты взял? — спросил Анатолий.

— Нутро чует!

— Нет времени, — сказал Ковригин. — В следующий раз.

Питсбург взвыл, злобный, готов был пойти на Ковригина, но вспомнил о чём-то и присмирел.

Потом Питсбурга напугали. Из темноты, вдруг вспыхнувшей, на них троих двигались десятки свирепых мужиков, и конца их шествия не было видно.

— Хранители! — завопил Питсбург и быстренько оказался за спиной Анатолия. — Хозяева подземелья! Нам муздец с литаврою!

— Система зеркал. Известны со времён фараонов. Здесь отполированные стальные листы. От них и от расстановки их — самые разнообразные эффекты, — просветителем произнёс Ковригин. А ведь сам только что вспомнил о здешнем трюке, испугавшем его с Юркой и Севкой. Да что испугавшем! В столбы превратившем. Потом разобрались с зеркалами… Юрка был отрок начитанный…

Питсбург снова притих, передвигался подавленный, еле ногами шевелил.

Но зеркала, вспомнил Ковригин, располагались уже в пределах усадьбы, неподалёку от рва и замка Блуа.

Стало быть, дошли, и Ковригин уже знал, что он увидит через пятнадцать минут, и там дело начнётся серьёзное. О чём сообщил Острецову. Острецов, похоже, пребывал в отчаянии, рядом с ним дежурили медики, и по их приборам, видящим сквозь стены, состояние Хмелёвой было средней тяжести." "Уже определённо Хмелёвой! — отметил Ковригин. — Не ты ли всё же и поместил её в застенке?" Впрочем, сейчас серчать на Острецова было делом неразумным. Надо было девушку спасать. Ковригин вновь почувствовал, что Хмелёва ему дорога. Неужели и сейчас на ней бархатный гусарский костюм?

Но вот и тупик. Прибытие подземного хода к камням Турищевского монплезира. Овальная плита. И на ней слова, оставленные ножом: "Открыть не смогли". А рядом: "И я не смог".

— Питсбург! — сказал Ковригин. — Ваша очередь!

Ему почудилось, что Хмелёва почувствовала их приход и теперь колотит руками по камням застенка.

Питсбург стал чрезвычайно важным, надел очки, достал из льняной сумы инструменты, свои, из казённых же взял в пользование небольшой ломик.

А Ковригина посетило озарение. Можно было сказать, что оно выстрадано десятками лет ожиданий (хотя ради чего ожидать-то?) и догадок. Нет, тут же сказал себе Ковригин, нет, не выстрадано. Страдание вызывает тяжесть усилий. А они, трое мальчишек, играли. Играли с удовольствием. И озарение нынешнее вышло моцертиантски-воздушным (впрочем, не обошлось без желания-нетерпения освободить или даже спасти девушку Хмелёву).

Он понял, где находится замковый камень, утопив который и можно было открыть вход в узилище Хмелёвой.

Но говорить о своей догадке не стал. Ему интересно было понаблюдать за действиями Питсбурга.

Питсбург жестом потребовал тишины. Затворница будто бы поняла его требование и замолкла. Питсбург закрыл глаза и лишь пальцами касался плиты и её края. Иногда он крякал, матерился, но за пятнадцать минут ничего не добился. Из пальцев его стала сочиться кровь. Ковригин решил прекратить мучения специалиста, и по его воле затворная плита со скрежетом начала уходить вбок, а Питсбург осел на камни, застонал и чуть ли не стал биться в припадке.

Сам же Ковригин ощутил исход сил и потребность хоть пять минут посидеть на чём-либо, но надо было заботиться о Хмелёвой. Всход к ней был узкий, овальный, и крупному Ковригину пришлось с напряжением вползать в него. Пролез. Встал. Женщина бросилась к нему, обняла его. Подняв фонарь, Ковригин увидел, что перед ним вовсе не Хмелёва, а дебютантка Древеснова.

51

— А где Хмелёва? — вскричал Ковригин.

— Александр Андреевич! Милый! Родной! — и Древеснова рухнула на колени перед Ковригиным. — Во второй раз! Благодетель! Сначала вытащили из грязи и открыли просторы! И теперь — спасли! Я ждала этого! Это судьба!

— Встаньте! — Ковригин рывком поставил Древес — нову на ноги. — Где Хмелёва?

— Какая Хмелёва? — удивилась Древеснова и обиделась будто бы искренне. — При чём тут Хмелёва? Вы пришли сюда ради Хмелёвой? А я вам безразлична?