Читаем Лягушки полностью

— 7-го ноября сорок второго года. Во дворец дали свет. Праздник. Мамаши для детишек даже исхитрились приготовить мороженое. А вечером был услышан в небе над дворцом чужой и противный звук. Кому-то из взрослых он был уже знаком. "Юнкерс"! Мороженого откушать не пришлось. Всех эвакуированных отправили в подвал, видимо, бывший некогда подклетом первых каменных палат деловых людей Турищевых. Там сидели, в ужасе ли, в переживаниях ли доселе ими не испытанного, отец точно не мог передать словами свои ощущения. Дворец вздрагивал двенадцать раз, вот-вот должен был развалиться. Но не развалился. А мальчишки стали ползать со свечками по углам подвала, тогда отец и обнаружил…

— Дворец вздрагивал двенадцать раз! — оборвал Ковригина Острецов, по сторонам скорострельно взглянул, табак выбил из трубки.

— Немец сбросил на дворец двенадцать бомб, — сказал Ковригин. — посчитали, что он принял дворец за госпиталь. Шли бои под Сталинградом, летчики Люфтваффе совершали рейды по нашим тылам.

— Эко его занесло! — удивился Острецов.

— Заблудился, — сказал Ковригин. — Бывает.

— Ни о каких разрушениях тогдашнего дома отдыха я не слышал, — сказал Острецов.

— А ни одна из бомб в него не попала. Свет выключили. Одиннадцать бомб легли между дворцом и рекой, за вашим крепостным забором, ближе к пристани. Лишь одна из бомб на верхней улице посёлка пробила крышу какого-то важного двухэтажного дома с парикмахерской, ухнула на булыжную мостовую, не взорвалась, а рикошетом отлетела на балкон того же дома, там мирно и улеглась.

— Бывший дом купца Сазонтьева, — предположил Острецов. — Там теперь вместо парикмахерской трактир "Половые с подносами", у Кустодиева взятые в долг.

— А бомбу с балкона, естественно, сапёры свезли к реке на телеге и там взорвали. После ледохода и схода весенней воды ребятишки, да и взрослые, ловили в воронках рыбу, река, говорят, тогда была рыбная.

— Да, да.. — Острецов стоял, похоже, взволнованный, зажжённая трубка опять была поднесена к его губам. — Занимательно. Занимательно. Что же мне об этом ничего не сообщили? Странно. Странные, стало быть, у меня консультанты.

"А не валяет ли он дурака? — подумал Ковригин. — Не может он не знать о том, что дворец бомбили! И в посёлке наверняка бродит легенда о бомбёжке сорок второго года. Что-то тут не так". И он, Ковригин, разволновался, чуть ли не принялся рассказывать владельцу стального литья, буровых и пароходства (или ещё чего там?) о том, что после бомбёжки беженцев взяли в свои дома поселковые жители (сострадание войны), и он несколько дней ночевал в доме товарки матери по агрономиям в Оранжерее, и каждое утро видел морозную сказку, узоры на оконном стекле, вату, уложенную между рамами в блёстках ёлочной мишуры и даже ватных лыжников и гномов с ёлки из мирной жизни. И, проснувшись, вслушивался, не воет ли над Журиным самолет с крестами на крыльях… То есть не он, конечно, Саша Ковригин, а Сашин отец с Сашиной бабушкой. Сливались они часто в соображениях Ковригина, будто бы военное пребывание в Журино было и в его жизни. Почему? Это Ковригин не брался разгадывать. Не ощущал нужды. Как не ощущал нужды отправиться в Журино с намерением искать там соответствия фантазиям или действительным находкам и озарениям отца… Хотя побывать в Журине, в дальней дворянской усадьбе, в особенности — приплыть туда бездельником на теплоходе, да ещё и испытав в путешествии лирическое приключение — это отчего же, это не помешало бы…

Но вот он и оказался в Журине.

Не исключалась и возможность приключения.

О нём, или, важнее, об объекте приключения, он теперь и думал. Впрочем, слово "приключение" отлипало от случая, какой, возможно, и не должен был сегодня произойти, оно казалось теперь Ковригину неприемлемым и пошлым.

А Острецов Ковригину надоел…

— Где размещались во дворце эвакуированные? — услышал Ковригин. — Это ведь были именно не беженцы, беженцев из Польши и местечек Белоруссии размещали в посёлке, а организованные эвакуированные, семьи московских ответработников, их привезли сюда на пароходе, с запасами продуктов, не голодали они не только из-за урожаев турищевской Оранжереи…

— Расселили нас по всем комнатам и коридорам речной части дома отдыха. В Башнях же люди жили какие-то особенные, и больше — мужчины, что в ту пору вызывало недоумение, их вроде бы чему-то учили. Нас же, то есть, извините, заговорился, отца с бабушкой поселили сначала в большом зале, там были ряды коек и при каждой койке — тумбочка. Говорили, что там когда-то был крепостной театр, не хуже Останкинского или там Юсуповского в Архангельском…

— Эко хватили! — сказал Острецов. — Сравнили с театром Гонзаго! Нет, здешний был поскромнее…

— Тогда-то там и вовсе никакого театра не было, — продолжил Ковригин. — Перед войной здесь кормила гостей столовая дома отдыха.

— С хорошими поварами, — кивнул Острецов.

— И что же там будет теперь? — спросил Ковригин. — Казино, ресторан или всё же театр? И если театр, то каким он станет? Крепостным или общедоступным?