Читаем Лягушки полностью

А вдруг альманах Юльки Блинова вовсе и не выходил, а дело было в новой затее проказницы Лоренцы Козимовны Шинэль? С неё станется. Если, конечно, она существовала неделю назад и теперь продолжает существовать. Не съездила ли она курьером от агентства "С толстой сумкой на ремне" в славный город Средний Синежтур и не доставила ли в театр имени Верещагина пьесу некоего московского литератора Ковригина? И не съездила даже (доберись на её серебристом лендровере лесами и мокрыми дорогами до Синежтуров!), а слетала туда, хотя бы и на помеле? "Нет, у неё был пупок, — принялся успокаивать себя Ковригин. — Настоящий пупок настоящей земной женщины!" И сейчас же проворчал: "Тоже мне — научно-достоверное доказательство отсутствия помела!" Другое дело, зная обстоятельства нашей театральной жизни, пусть в этом случае и провинциальной, но потому, впрочем, и менее степенной и более отчаянной, нежели в столицах, следовало предположить, что рукопись пьесы должна была бы доставлена в Средний Синежтур не менее чем за полгода до премьеры. А Лоренца Козимовна Шинэль возникла в жизни Ковригина неделю назад. Мысль об этом отчасти успокоила Ковригина. Но тотчас же и сорвалась с места. В записке Лоренцы, сожженной Ковригиным (не справедлив был в своих суждениях Блинов, кое-что Ковригин всё же сжигал), среди прочего были слова: "Многое из того, что я слышала о тебе, подтвердилось…". От кого и что слышала? И зачем слушала? И что подтвердилось? И давно ли и долго ли слышала? Выходило, что, если признать реальность записки Лоренцы и реальность самой Лоренцы, как он, исходя из своей медицинско-мифологической доктрины, пытался признать реальность её земных пупка и лона, его, Ковригина, личностью по необъяснимым для него причинам интересовались неизвестные ему люди (существа), и среди них так называемая Лоренца Козимовна Шинэль.

Нет, постановил Ковригин, и всяческие мысли о Лоренце Козимовне должны быть в нем высмеяны, высечены розгами, а потом и испепелены.

Но что было терпеть до воскресенья? Чем субботний день в театре хуже воскресного?

Ковригину повезло. Давний его знакомец Михаил Семёнович Провоторский, деятель Федерального театрального общества, оказался в Москве и дома, российский справочник лежал у него под рукой, и Ковригин был снабжен номером телефона дирекции театра имени Верещагина.

В Среднем Синежтуре к телефону подошли не сразу. Но подошли.

— Вылегжанин у аппарата, — услышал Ковригин.

Ковригин представился. Спросил:

— Вы из администрации?

— Нет, — рассмеялся Вылегжанин. — Я — пожарный.

— У вас — пожар? — испугался Ковригин.

— У нас каждый день пожар, — серьезно произнес Вылегжанин. — А из администрации сейчас никого нет. Театр на выезде. На три дня. В Березниках и Соликамске.

— И что же вывезли? — с важностью московского управителя культурой поинтересовался Ковригин.

— Естественно что. "Польское мясо".

— Какое такое польское мясо? У вас гастроном, что ли?

— Спектакль такой! — осердился Вылегжанин. — "Польское мясо". На афише — "Маринкина башня", а в народе называют "Польское мясо". Хороший спектакль, веселый. Билеты нарасхват. Девушки молодые, красивые. Пляшут и поют. Медь сверкает. Там и про польское мясо, и про коньяк "Камю". И в буфете коньяк, но наш, синежтурский.

— А автор кто? — чуть ли не заикаясь, спросил Ковригин.

— Из Москвы, знаменитый, — это Вылегжанин произнес с гордостью. — Потому и поставили. Ковригин вроде бы…

— Спасибо, — прохрипел Ковригин и осел.

Стало быть, медь сверкает и коньяк синежтурский на сцене и в буфете, и буфет наверняка в виде Маринкиной башни.

Ковригин набрал номер Дувакина.

— Жиры набираешь на солнце? — спросил Дувакин.

— Это ты, наверное, шашлыками объедаешься сейчас у Соцского! Я-то в Москве.

— Это я в Москве, — сказал Дувакин. — Никуда не поехал. А ты на даче в весёлой компании.

— Сбежал, — сказал Ковригин.

— С чего бы?

— Долгий разговор. А я голодный.

— И я голодный.

— Ну, и сейчас же поспешай в "Рюмочную". Знаешь, где "Рюмочная"?

Дувакину ли не знать, где на Никитской "Рюмочная"? Он и учился в ГИТИСе, и почитывал там лекции.

Ковригин добрался до "Рюмочной" первым. Взял рыбную солянку, свинину отбивную с жареной цветной капустой и кружку холодного "Невского". Дувакин, известный неторопыга, и впрямь, видимо, сидел в своем московском одиночестве оголодавший, явился за столик к Ковригину минут через пятнадцать с тарелкой тушеных бобов и рубленым бифштексом под яйцом — напоминанием об учрежденческих и заводских столовых шестидесятых годов, ретро-блюда имели в "Рюмочной" успех.

— К этому ко всему, — сказал Ковригин, — полагается запотевшая бутыль "Ржаной" и селёдка с отварным картофелем и колечками лука.

Слова его резких возражений Петра Дмитриевича Дувакина не вызвали. И "Ржаная" была доставлена из холодильного шкафа буфетчицей Полиной.

— Игоря сегодня нет? — спросил Дувакин.

— И Игоря Андреевича нет, и Антонины Викторовны нет, — сказала Полина, — хозяева отдыхают.

И в "Рюмочной" была Антонина. Дувакин вздохнул. Будто бы и не рад был своему вопросу…