— Ванная комната – следующая дверь по коридору. – Она критически оглядела меня. – Отдохнешь перед обедом или предпочитаешь выпить в саду?

— Она должна отдохнуть, – сказал дядя Ксавье. – Ты должна отдыхать. Каждый день. И есть. И толстеть. Мы тебя вылечим.

— В таком случае, – сказала tante Матильда, – принесу минеральной воды. Или чего-нибудь другого?

— Нет, это будет в самый раз.

Она не сводила с меня неподвижных, холодных, тревожных глаз.

Дядя Ксавье поставил чемоданы на маленький обитый сундук.

— Нет, нет и нет, – сказал он. – Побудь здесь, поговори с Мари–Кристин. Я сам принесу минеральной воды, – он улыбнулся мне. – Только погляди на ее глаза, – сказал он tante Матильде. – Совсем как у матери.

Tante Матильда бросила на него острый взгляд, словно он мышь–полевка, которую она заметила далеко в поле.

– Au contraire [64], – сказала она. – Я как раз думала о том, насколько она не похожа на родителей.

— Разве ты не замечаешь ее сходства с матерью? – Дядя Ксавье взглянул на нее с удивлением.

— Ни малейшего, – сказала tante Матильда. – Цвет глаз, цвет волос, черты лица – все другое. – По–французски она сказала жестче: – Ее мать была красивая женщина. И очень глупая.

Я подумала о своей маме, о ее мышиного цвета, мелко завитых волосах и беспокойном, вечно усталом лице, и мне стало обидно. Как смеет эта женщина называть ее глупой.

– II faut que je vous dis que je n'ai pas com-plitement oubli mon framais [65], – сказала я с негодованием и, скорее всего, с ошибками. А потом вспомнила, что возмущение мое совершенно необоснованно. Они не мою мать обсуждали.

Tante Матильда туманно улыбнулась, словно давая понять, что не стоит и пытаться вникать в то, что я там бубню. Она пробормотала что-то о делах на кухне и вышла. Дядя Ксавье откашлялся.

— Не обращай внимания, – сказал он. – Моя сестрица очень чувствительная особа.

Его сестрица?

— Она злится за то, что я не взял ее, когда за тобой поехал. – Он протянул ко мне руки. Я заметила в его глазах слезы. Он крепко обнял меня и поцеловал. – Добро пожаловать домой, Мари–Кристин, – с чувством проговорил он.

СЕРЕДИНА

Когда дядя Ксавье ушел, я легла поперек кровати, свесив ноги, и долго разглядывала голубые кочаны роз. Меня слишком вымотало путешествие, чтобы думать о вещах более существенных, чем частота повторения рисунка на обоях и точно ли он подогнан в углах. В голове было пусто. Перед глазами проплывали странные слова и фрагменты бессмысленных картин. Веки защипало, и вскоре бессмыслица начала подчиняться собственной неуловимой логике, и я тоже поддалась ей и позволила глазам закрыться. Бездумие – такой простой, такой соблазнительно легкий путь! Мне это замечательно удается.

Разбудил меня шум детских голосов. Маленькие часы на каминной полке показывали без двадцати пяти семь. Я не представляла, правильно они ли идут. Было жарко, одежда помялась. Во рту пересохло. Мои неудобные парусиновые туфли – парусиновые туфли Крис – валялись на полу, резинка для волос куда-то запропастилась. Я перерыла всю кровать, но она бесследно исчезла. Снаружи, из сада, женский голос раздраженно крикнул: «Tarrictes-toi [66]. Бригам».

Бригам? Какое необычное имя. Я подумала, может, она разговаривает с животным, с собакой, и встала посмотреть. Спряталась за занавеской и поглядела вниз. На выгоревшей траве, в шезлонгах, лежали две девушки. У той, сердитой, были волосы с бронзовым отливом и темные очки.

— Бригам – недовольно крикнула она, оторвав взгляд от журнала. В двух футах от нее на посыпанной гравием дорожке маленький мальчик подкидывал камни пластмассовой лопаткой. Он ненадолго прервал это занятие и посмотрел на нее с высокомерным любопытством, пытаясь угадать, на что она пойдет, чтобы его остановить. – Je t'ai dit: t'arnctes^i [67].

Она произносила его имя на английский манер, с ударением на первом слоге.

В саду было еще двое детей: мальчик лет семи, носившийся кругами по лужайке, и девочка поменьше с мокрыми волосами, на которой не было ничего кроме штанишек до колен, – она флегматично ездила за ним на пластмассовом трехколесном велосипеде.

Другая девушка лежала ко мне спиной и ладонью загораживала от солнца лицо. Я постояла у окна, наблюдая за ними. Бригам снова стал подбрасывать гравий. После нескольких бесцельных ударов ему стало скучно. Он набрал горсть камушков и швырнул в направлении лужайки. Один из них попал в щеку флегматичной девочке. Она взвизгнула и бросилась лицом в траву. Бронзоволосая отшвырнула журнал, ухватила Бригама за руку и звонко шлепнула по попе.